Глава 2. Изгнанный, но не раскаявшийся Авель
Видел я, Отче, что Авель слышит каждое слово своего родителя, каждую ноту его голоса. Видел я, что первый испуг его души прошел и его холодный ум спокойно анализировал слова Адама.
И с каждым словом Авель становился все спокойнее и увереннее в правоте своих поступков, но главная мысль вибрировала в его душе и заполняла рассудок: «Но душа же бессмертна и те души, которые я освободил от плоти, все равно не сегодня так завтра перешли бы в новые тела. И если я освободил души, пока у их тел были крепкие зубы и копыта, пока тела не стали дряхлыми и беспомощными, пока их плоть не стала им в тягость, я сделал доброе дело и меня же за это упрекают в жестокости.
Ни Каин, ни Бобо, ни мама, никогда бы не пошли на такой ответственный поступок. Они всегда смотрели, как страдает коза или корова, готовы были жевать им траву своими зубами, до последнего дня подносили к их беззубым мордам траву и воду. А потом плакали, закапывали в землю и ждали, пока душа сама выкарабкается из гнилого тела.
Я научил их, как быстро освободить душу от мучений, теперь они всех скотов сжигают на кострах и радуются когда видят, как душа мгновенно уносится в небеса. А те, кого я, как говорит Бобо, «убил» раньше времени. Убивал я скотов, потому, что я знаю, когда они родились, что у кого болит, и сколько кому осталось жить. Я просто не допускал, чтобы доверенные мне скоты сдыхали от старости в мучениях.
И почему я должен отчитываться перед Бобо, мамой и Каином, за каждый свой шаг, за каждую свою мысль, за каждый свой прожитый день? Они же передо мной не отчитываются, и никто не спрашивает у меня разрешения пойти нарвать бананов, поплавать в океане.
Вот так размышлял Авель, и последние слова родителя он не слушал. А только уныло ожидал, когда тот закончит опостылевшее ему нравоучение.