Глава 9
Постепенно я стал привыкать к этим атакам из мира пастырей. После того, как я узнал, что другого способа выманить мое «Я» из тела, кроме галлюциногенов у них нет, я немного успокоился. Несмотря на то, что после памятного зрелища кожного ландшафта относиться к своему телу с полной серьезностью я уже не мог, но его потребности и заботы все еще значительно занимали меня. «Это какой-то рудимент сознания, – думал я. – Погружаясь в тело, «Я» становится Эго. Никаким знанием о липе этого мира и уродстве тела невозможно отразить его всепоглощающую мощь».
Однажды, вечером я медленно шел домой, размышляя о прошедшей жизни, о переделке, в которую попал, и том, что мне дальше делать. Внезапно рядом со мной раздался голос Славы:
– У каждого пастыря свой метод работы с двойниками. Твой пастырь задавала модель твоего поведения через литературу.
Одновременно с этим мое восприятие как бы раздвоилось. С одной стороны, «Я» был моим телом, которое брело по улице, с другой стороны, я наблюдал его и все вокруг него с точки, расположенной слева и намного выше его головы. Было ясно, что Слава получил возможность расщеплять мое восприятие. Одновременно с этим открытием я увидел, что у всех людей вокруг есть невидимые двойники. Странное это было зрелище: толпа движущихся людей и, плывущая над ними, толпа двойников. Двойники были внешне похожи на соответствующих им прохожих, но были приблизительно вдвое выше их. Двойники пожилых людей также выглядели пожилыми. Наверно, в этом правиле были исключения, так как двойники некоторых молодых людей были заметно старше и, наоборот, я заметил, как минимум, одного человека в возрасте, имевшего моложавого двойника. Все двойники были с закрытыми глазами и не совершали никаких движений. Другим необычным свойством этих существ было то, что они могли легко проходить через материальные препятствия и друг через друга. Какое-то время я завороженно наблюдал сцену посадки пассажиров в автобус: пассажиры входили в двери, а двойники проникали через кузов автобуса, возвышаясь над крышей. Автобус тронулся. Картина движущегося автобуса с туловищами двойников, возвышающимися над крышей, была настолько абсурдной, что я невольно засмеялся.
– Ты знаешь уже, что мир – это волна выполнения. Что-то вроде динамической голограммы. Двойники, которых ты видишь, это как бы голограмма второго порядка. Эти голограммы живут своей жизнью, но они связаны и взаимозависимы. Например, если от голограммы первого уровня отпочковывается дочерняя голограмма, то голограмма второго уровня резко старится. Таким образом, двойники многодетных людей выглядят глубокими стариками. Бездетные, наоборот, имеют молодых двойников. Например, твой двойник выглядит лет на сорок, не больше, – Слава критически посмотрел в мою сторону и рассмеялся – с таким двойником не соскучишься.
– А почему они с закрытыми глазами? – спросил я.
– Они спят. Когда эти пассажиры заснут, их двойники сами станут ходить по улицам и ездить в автобусах. Правда, автобусы им придется создавать самим, – ответил со смешком Слава.
– Как это самим? – не понял я.
– А вот смотри! – Слава указал мне на сцену, которая разыгрывалась у ворот одного из домов.
Прямо на тротуаре стояли столики и сидела шумная компания великанов, которая что-то оживленно обсуждала, сопровождая речи едой и возлиянием напитков. Прохожие и их двойники пересекали это собрание, не замечая его. Двойники были с открытыми глазами и в одежде. Внезапно один из участников пиршества на секунду насторожился и вдруг исчез. Вместе с ним растаяла вся сцена.
– Дневной сон чьего-то тела закончился. Двойник заснул и присоединился к своему телу, – прокомментировал Слава.
– А остальные участники, а столики?
– Их создавало внимание его сновидения, – ответил он.
– Это то, что Кастанеда называл вторым вниманием? – спросил я.
– Да, что-то в этом роде, – рассеянно ответил Слава. – Впрочем, не обращай на них внимание. Мир – это липа, а мир, который видят двойники двойников, – это липа в квадрате.
«А я сейчас в каком внимании, где сейчас мое «Я»? Почему я чувствую тело и одновременно вижу двойников и Славу? Может быть, я вижу галлюцинации? Тогда я сошел с ума», – думал я.
– Не волнуйся. Просто после опыта с ЛСД твой двойник никак не может успокоиться. Он бодрствует одновременно с телом. Точка сборки совершает круговое движение, поочередно наделяя осознанием голограмму первого и второго порядка. Ты просто не успеваешь это осознать. Это как в цифровой связи: голос передается короткими пакетами, а абоненту кажется, что разговор течет непрерывно.
– А тот мой первый визит к Славе, то есть к тебе, – поправился я, – это был визит двойника?
– Конечно, только обстановку той встречи, создавал я. Если бы я не руководил твоим сном, ты бы сидел с приятелями за столиком и молол бы разную ерунду, как тот двойник, которого мы только что видели, – добавил он с еле заметной издевкой.
– Неужели никто до меня не видел и не описал это? – спросил я, продолжая рассматривать невероятную картину городской сутолоки на фоне безмятежно перемещающихся гигантских спящих фигур двойников.
– «Мир духов рядом, дверь не на запоре. Но сам ты слеп, и все в тебе мертво. Умойся в утренней заре, как в море. Очнись, вот этот мир, войди в него», – процитировал Слава Гете и вопросительно посмотрел на меня.
– Да, знаю, но ведь это всего лишь цитата из «Фауста».
– Гете просто перефразировал Сведенберга, а Сведенберг, действительно, все это видел и описал. Более того, Сведенберг, мог пробуждать этих двойников и даже с ними беседовать. Такая практика называется вызывание духа. Правда, толку от этих духов очень мало. Осознание у них очень суженное и его хватает только на повторение того, что знают те, кто с ними беседуют. От духа не больше пользы, чем от собственного отражения в зеркале.
– Ну, все равно интересно, а как Сведенберг их вызывал?
– Так же, как этот тип, который сидел только, что за столиком, – он просто засыпал, – засмеялся Слава. – Вся штука состоит в том, чтобы впасть в полудрему, одновременно видя сон и обычный мир. Тот, кто умеет, – становится духовидцем. Хотя всю эту ерунду видит каждый человек постоянно.
– Как это каждый? – опешил я. – А почему я не видел?
– А что такое видеть, по-твоему? – вопросом на вопрос ответил Слава. – Для взрослого видеть – это распознавать. Тебя не научили распознавать, вот ты и не видишь. Ребенок, наоборот видит, но не распознает. Со временем, когда его обучают, что большое разноцветное пятно в поле зрения – это мама, еще большее, которое редко берет его на руки, – это папа, он забывает о странных штуках, похожих на папу и маму, которых он видит, но которые ничего не значат.
Пока Слава говорил это, в моем сознании всплыла статья одного антрополога в журнале «Вокруг света», который описывал архаическое племя, живущее в Индонезии, которое не видит гигантских аэробусов, низко пролетающих над крышами их хижин. Более того, они не слышат рева турбин этих самолетов и не видят отбрасываемой ими тени.
Конечно не видят, ведь их никто не научил их распознавать, – прокомментировал Слава. – Они внезапно ворвались в жизнь этого племени, когда где-то за горами построили международный аэропорт. Родители ничего не могли сказать детям о том, что значит эта гигантская летающая птица. Они просто вытеснили эту сенсорную информацию, а дети так и не узнали, что она значит. Но хватит об этом, ты сам скоро все поймешь. Вернемся к истории твоей жизни. Итак мы, остановились на методе литературных шаблонов, которым пользовалась твоя пастырь.
– А почему она использовала именно этих авторов? – задал я вопрос, который не давал мне покоя еще с первого свидания с женщиной-пастором.
– Потому что вы члены одного карраса, по определению Воннегута. Никакие другие идеи не нашли бы у тебя отклика.
– Я всегда считал понятие карраса и вампитера – просто своеобразной метафорой отношений, которые возникают между случайно сталкивающимися людьми, – сказал я с сомнением. – Что, эта штука в самом деле существует?
– Каррас – это стадо пастора, а вампитер это сам пастор и его судьба. Боконон Воннегута называл вампитером ось карраса, вокруг которого вращаются составлющие его члены. Этот писатель верно заметил, что вампитер непостоянен и со временем часть членов карраса покидают его, включаясь в сферу притяжения других вампитеров. Это простое следствие того, что стадо пастора непостоянно. Пастор часто меняется двойниками с другими пасторами.
«Вот как! Что же, это естественно вытекает из факта наличия пастора. Лучшего названия, чем вампитер, для этого паразита не придумаешь», – мрачно подумал я.
– Да, вампитер – удачное словечко, – подтвердил Слава. – Он выкачивает из них эмоции, но характер эмоций тесно связан с личностью пастора – каков поп, таков и приход. Есть три группы потребностей пастора. Все они развились через двойников, как продолжение инстинкта животных. Того, чего нет в зачатке у животных, – нет и не может быть ни у двойника, ни у пастора. Первая группа – эволюционно самая древняя. Это группа витальных потребностей – в температурном комфорте, питании, продолжении рода и так далее. Вторая группа базируется на первой – это социально-ролевые инстинкты и потребности. Наконец, третья группа – идеальные потребности, в познании, например. Соответственно, грубый и невежественный пастор требует от своей паствы только витальных эмоций. Пастор с преобладанием ролевых потребностей формирует каррас честолюбцев. Пастор с преобладанием идеальных потребностей, из поколения в поколение подбирает художников, писателей, научников. Хотя, конечно, ему тоже нужны эмоции от потребления пищи и какая-то роль в обществе. Наша пастырь имела преобладание идеальных и ролевых потребностей. Поэтому в нашем каррасе оказались Сервантес, Ян Потоцкий, Тадеуш Квятковский и Воннегут, и даже Пелевин.
О Квятковском я почти ничего не знал, но вот Пелевин! «Ну на какого черта она этого типа выискала! – с досадой воскликнул я и осекся…
– Вместо Славы рядом со мною шла Слава.
– Пора не обращать на такие пустяки внимания, – успокаивающим жестом она коснулась моего плеча. – Ведь этот образ, – она сделала широкий круг руками, как бы очерчивая свое тело, – это только проекция твоего сознания. Мы со Славой имеем одно «Я». Просто тебе легче будет воспринимать историю карраса от меня, поскольку именно моя сторона нашей личности ее создавала. Как, кстати, выглядит моя проекция? Имей ввиду, что я все-таки женщина, несмотря на этот странный симбиоз со Славой, и нарядилась для встречи с тобой. Ты должен сделать мне комплимент. Как тебе нравится мое синее платье?
«Боже мой, – подумал я, – женское кокетство пронизывает все миры!»
– А ты как думал? – засмеялась она. – Женское начало – основа мира. Я уверена, что Брахма на самом деле женщина. Просто те, кто выдумал этот образ, были мужчины, поэтому и дали ему мужское имя.
– Выглядишь ты, как всегда, потрясающе, – сделал я комплимент. – Только платье у тебя не синее, а канареечное в голубую полоску. Впрочем, оно тоже тебе идет.
– Да нет, синее и однотонное, где ты видишь полоски? Посмотри внимательнее!
– Ну ладно, пусть синее, – я постарался освоиться с этой трансформацией, – ну так что же общего у Сервантеса, Потоцкого и Пелевина?
– Помнишь лермонтовского «Героя нашего времени»? – вопросом на вопрос ответила она. – Каждое время порождает своих героев. Можешь считать, что Пелевин – герой нашего времени. Все деградирует перед концом ночи Брахмы. Оставь его, – ты ненавидишь не его, а свои пороки, которые он олицетворяет.
Я не стал спорить. Конечно, она была права. Я и сам давно пришел к выводу, что настоящая ненависть может быть только к самому себе. Просто ненависть персонифицируется во внешнем мире. Так психика борется с саморазрушением.
– Давай поговорим о тебе, – продолжала она, – о тебе и о последовательности событий, которые привели нас к этой беседе. Еще в юности я начала давать тебе уроки. Я водила тебя на фильмы об ученых, делала так, чтобы ты учился работать руками, сначала дома, потом во всяких кружках. Помнишь Валентина Александровича, который учил тебя электронике на станции Юных техников? Это тоже член твоего карраса.
– А зачем тебе электроника? – перебил я этот экскурс в историю. – Что тебе от этого? Вы же берете от нас только эмоции. А какая эмоция может быть от схем или радиодеталей?
– Ты невнимательно слушал Славу, – заметила она. – Он же рассказал тебе о разных типах потребностей. Мне нравится все новое, и я, как пастырь, знала, что наступит время вычислительных машин, которые перевернут мир. Мне хотелось, чтобы ты был готов к этому. Это называется «потребность в вооруженности». Ты должен был быть вооружен к этому времени. Кроме того, восторг который ты чувствовал, вооружаясь, питал меня. Мне это очень нравилось – это та пища, которую я люблю, – сказала она и мне показалось, что она облизнулась.
Я не верил своим глазам и ушам. Идея пастырства предстала передо мной не в таком отталкивающем свете, как раньше. В самом деле, что плохого, что я отдавал ей часть своих эмоций в обмен за руководство и помощь. Я вспомнил свою мать – обычного бухгалтера, которая, глядя по телевизору научно-популярные передачи, стискивала руки, прижимала их к лицу и говорила: «Как я хотела стать научным работником!» Или даже просто работать в лаборатории. Пусть даже простым лаборантом! Как жаль, что моя жизнь была так скучна…» С неожиданной для себя симпатией я посмотрел на Славу. Она продолжала:
– Я видела в тебе тягу к социальной активности, причем с экстремистским уклоном. Тут я ничего не могла сделать напрямую. Пришлось потворствовать тебе, но так, чтобы контролировать ситуацию. Я привела тебя в Москву в 93-м году, чтобы ты понял, что политическая борьба – это игра в роли пешки, которая воображает, что она играет.
– Ты играешь ту роль, на которую способен, – возразил я.
– Это верно – роль ладьи или пешки ты получаешь от рождения, – согласилась она. – Но одно дело, когда ты играешь и совсем другое, когда играют тобой. Вспомни хотя бы события 2-3 октября 1993 года.
Я думал об этом всю ночь, когда возвращался из Москвы после недели столкновений с омоном, штурма Останкино и расстрела Белого дома. Как и все участники этих событий, которые в последующем назвали Октябрьским восстанием, я был настолько вовлечен в них, что совершенно не видел того, что просто участвую в массовке спектакля под названием государственный переворот в России. Пелена спала с моих глаз только утром 5 октября, когда показался перрон вокзала моего города, и я увидел встревоженные лица встречающих. Внезапно я почувствовал себя одним из них. Разница была в том, что я знал сюжет предыдущего акта драмы, а они еще не знали. Я почувствовал их напряженное ожидание близких, которые возможно никогда не вернутся… «Это напряжение, эта вовлеченность в события и есть та пелена, которая заслоняет суть происходящих явлений», – подумал я. Передо мной открылась вся цепь событий: инерция советского сознания общества мешает грабежу общенародного состояния СССР; мировой кукловод не может ждать, так как Западный мир находится в глубочайшем финансовом кризисе и вот-вот свалится в яму похуже Великой депрессии двадцатых годов; пятая колона в России готова на все услуги, но мешает советское законодательство, нужно обострение ситуации; Ельцин получает команду разогнать Верховный Совет и исполняет ее указом номер 1400. Кажется дело в шляпе – «хазбулатовы» и «руцкие» должны поджать хвост и поднять лапки. Проблема состоит в том, что бескровная победа не бывает прочной. Нужна кровь, которая скрепит ее. Поэтому загодя готовятся участники будущей кровавой протестной массовки. Они накачиваются «справедливым гневом» через газеты типа «День», «Правда» и прочие. Они готовы по сигналу своих врагов выступить на сцену; сигнал поступает, и сотни тысяч подготовленных актеров садятся в поезда, самолеты и берут курс на Москву. Конечно, я был один из них. Характерный эпизод: когда мы ехали в захваченном военном грузовике в Останкино, один из нас оживленно рассказывал о том, что он потратил на билет из Якутска 100000 рублей и возвращаться с пустыми руками не намерен. Я спросил у него – что он имеет в виду? «Как что? – удивился якутянин – охуельциных сбросить и Империю восстановить». Наш диалог прервали возгласы, обращенные к парню, сидевшему рядом с кабиной водителя. Парень пытался ножом вырезать окошко в брезенте тента военного грузовика, который вез нас. «Ты что народное добро портишь?» – кричали мои возмущенные попутчики. Позже я видел сгоревшие остатки этого ЗИЛ-130 перед входом в административное здание останкинского телецентра. Несомненно, подавляющее большинство из них были искренними сторонниками уходящей эры социализма с его идеалами справедливости и жертвенности. Позже получило распространение мнение, что они дали арьергардный бой беспринципной пятой колонне мирового империализма, и тем самым спасли честь миллионов граждан СССР, преданных горбачевской партийной верхушкой. Это правда, как правда и то, что они стали лишь пешками в умелых руках кукловодов использовавших их для реализации своих планов. Да, в Москву приехала пассинарная часть бывшего Советского Союза. Приехала, чтобы согласно сценарию трагедии, быть убитой или раздавленной психологически. После того, как бо́льшая часть действующих лиц собрались на подмостках, начался второе действие спектакля – нас стали бить. Ежедневно, по многу раз в день, омон по приказу бросался с яростью бешенных собак и избивал протестующих, невзирая на пол и возраст. Избиения никогда не продолжались долго. Почти никого не задерживали, а если и задерживали, то просто избивали в автозаках и привозили обратно. Уже тогда пытливый наблюдатель мог бы обратить внимание на демонстративность этого разжигания ненависти и понять, что нас готовят к следующему, уже кровавому, действию драмы. После кульминации подготовительного этапа, во время баррикадных боев на Смоленской площади 2 октября, кукловод дает команду разрешить разгоряченной толпе разблокировать Верховный Совет с дальнейшим неизбежным походом на Останкино. В Останкино проливается первая кровь; Ельцин должен позвонить Бушу и звонит ему с просьбой расстрелять Верховный совет из танков. Буш должен сказать и говорит Ельцину, что без существенных уступок конгресс не одобрит этот расстрел. Ельцин не был бы Ельциным если бы поскупился насчет уступок – отдать США все запасы оружейного урана Советского Союза? Пожалуйста! Подписать соглашение о передаче в иностранную юрисдикцию важнейших месторождений полезных ископаемых? Пожалуйста! Верховный Совет расстрелян. Около тысячи погибших вполне достаточно, чтобы запугать, непривычное еще к массовым расстрелам, население, легитимизировать госпереворот и принять рабскую конституцию; Занавес закрывается. Антракт.
Поток воспоминаний прервал голос Славы:
– В целом ты усвоил урок, – одобрительно сказала она и добавила, – хотя часто бываешь такой тупой, что просто руки опускаются. Тут я сама виновата, – подумав, сказала она. – Я переусердствовала, понуждая тебя читать Сервантеса.
– А что Сервантес?.. – перебил я стараясь отогнать тягостные воспоминания.
Вместо ответа Слава проницательно взглянула на меня. Я видел, что события той ночи не тайна для нее и чувствовал желание как-то объясниться.
– Оставь это, – с досадой сказала она. – Я вижу, что этот урок остался незаконченным, а это значит то, что ты неминуемо вынужден будешь его повторить, только затем, чтобы в который раз убедиться, что ты не герой.
Мне нечего было возразить и я промолчал. То, что я не способен на настоящее бесстрашие, мне было известно и без нее, но ее бесцеремонность была все равно неприятна. «Черт бы тебя подрал с твоими уроками», – думал я. Между тем, она продолжала как ни в чем не бывало: «Через Грэм-Гриновских Уотерморлда из «Нашего человека в Гаване» я ввела в твою жизнь русскую Мили, чтобы ты понял, что чужая жизнь – не твой путь. Это путь цигун – выплавление нового человека путем отравления прежнего. Помнишь золотую пилюлю, которую мастера цигун давали ученику? Эта пилюля убивала в нем все старое. Если он выживал – это был уже совсем другой человек. Вот и я дала тебе эту пилюлю. Я даже тебя в Гавану отправила, чтобы ты на месте, убедился, что это не твой путь».
Здесь снова нотабене: урок, который имела в виду Слава, я помнил очень живо и уже как-то обсуждал его с ее мужской ипостасью. «Брось, Старик, – говорил он, комментируя мое угнетенное состояние, – никакая человеческая привязанность, кроме связи родителей с детьми, не имеет ни искренности, ни силы. Не следует думать, что ты являешься исключением. В основе всех психических явлений лежит активность точки восприятия. Сама же точка восприятия появляется при оплодотворении яйцеклетки из точек восприятия отца и будущей матери в средине первого триместра беременности. При этом материнская и отцовская точки восприятия начинают отражать не только свои тела, но и тело формирующегося плода, а затем тело родившегося ребенка. Отсюда следует забота о сохранении этого тела и участие в его потребностях. В принятых в обществе терминах это называется «любовью к детям». На самом деле это естественный результат того, что интенсивность связи точки сборки со своим телом или телом рожденного ею ребенка, гораздо сильнее, чем описание мира, получаемое от органов чувств. Поэтому единственные настоящие чувства среди двойников – это чувства привязанности родителей к детям. Все остальное – это имитация чувств, пусть даже и неосознаваемая. Точка восприятия одного тела вступает в контакт с точкой восприятия другого и через вторую сигнальную систему пытается ею управлять так, чтобы достичь максимума положительных эмоций внутри тела, с которым связана. Разумеется, то, какие потребности удовлетворяются, зависит от приоритетов, которые предопределены самой точкой восприятия. Если в обеих точках восприятия преобладают витальные потребности, это создает устойчивую связь, потому что тела, контролируемые ими, просто могут удовлетворять взаимные потребности. Все остальные сочетания приоритетов потребностей порождают труднопримиримые конфликты и в целом ведут к тому, что связь между такими двойниками недолговечна.
– Особенно конфликтная ситуация складывается, – прокомментировала Слава мои воспоминания, – если в структуре обеих точек восприятия доминируют ролевые потребности. Для этого мы и ввели ее в твою жизнь. Но, она не оправдала наших надежд. Да, она действовала безупречно и должна была полностью разрушить твою веру в отношения с женщиной, как нечто смыслообразующее. Но она справилась с задачей всего процентов на 90. И знаешь почему?
– Смыслообразующее? Что ты имеешь в виду? – перебил я Славу.
Слава внимательно взглянула на меня, еле заметно усмехнулась и продолжила.
– Суггестия, что в человеческих отношениях есть, что-то высшее и самодостаточное, по сути, есть основное предназначение мировой культуры. Подверженные этой суггестии обречены на поиски идеала этих отношений, независимо от того, способны ли они к ним, или нет. Большую часть жизни ты провел в таком бесплодном поиске. Тебе нужен был хороший учитель, который на деле показал бы тебе, что это не так. Я привела его к тебе вовремя. Если бы он пришел в юности, ты сформировался бы как циник и построил бы свою жизнь на карьерных началах – бессовестной и бездушной конкуренции с другими людьми и наш нынешний разговор был бы попросту невозможен.
– Кстати, манипуляция через шаблоны, – вернулась она к прежней теме, – это повседневная реальность наших дней. Только шаблоны эти примитивные. Посмотри вокруг – современные двойники берут шаблоны поведения из голливудских фильмов и постепенно становятся животными. Целые ассоциации пастырей организуют эту индустрию. Животные очень непосредственно реагируют на окружающее. Эмоции при этом просто бьют фонтаном. Порочная практика, она погубит мир, – с осуждением сказала она и рассмеялась.
– Что тут смешного? – не выдержал я. – Вы совсем нас за людей не считаете! Проклятое племя!
– Ну, ну, – примирительно сказала она, – взгляни вокруг. В тебе еще бродит закваска двойника. Но ведь ты уже не совсем двойник! Не правда ли? Успокойся! Я засмеялась, потому что сама начинаю рассуждать с точки зрения двойника. Ну как можно погубить мир, который давным-давно погиб? Ну не смешно ли?
Я взглянул вокруг – мы стояли на шумной улице. Двигаясь вслед за моим телом, которое бесцельно бродило по улицам, мы сместились с исходной точки и теперь двигались по шумной улице.
– Ну, так на чем мы остановились? – деловито продолжила она, – на Сервантесе. Помнишь золотую пилюлю цигун? Тот, кто примет ее, никогда не будет прежним. Мигелю я тоже дала такую пилюлю. Правда это была пилюля в прямом смысле. Однажды, когда он, однорукий инвалид скитался в полном отчаянии и даже нанялся мытарем в налоговом ведомстве Севильи, я свела его с другим бродягой – авнтюристом, который вернулся из Нового света с жестянкой маринованных в меду галлюциногенных грибов рода Psilocibe Mexicana. Он угостил Мигеля и навсегда изменил его. Изменил так, что из автора посредственных пьес он стал автором бессмертного «Дон-Кихота». Помнишь принцессу Микомикону из второй части «Дон-Кихота»? Он зашифровал этот эпизод с пилюлей в ее имени: микос – по-гречески гриб, Микон – сказочный остров, полный чудес, на котором он побывал во время грибного полета. Такой же маневр я проделала и с Пелевиным.
– Что, ты тоже угостила его пилюлей из грибов? Что, он тоже ездил в Мексику?
– Зачем в Мексику? В Ленинградской области полно таких грибов, только из другого рода Semiplacenta. Надо только было пригласить его в буддийский лагерь под Выборгом. Он там еще собаку покусал, – она засмеялась.
– Собаку? – удивился я.
– А что тут удивительного? Он до этого Кастанеду переводил. Помнишь, там эпизод с собакой, которую обмочил Карлито? Ну вот, Витя, поел грибов – видит, дворовая собака на него смотрит неодобрительно. Он думает – Ах ты, такая-сякая! Обмочить тебя за это или нет? Для него это тогда больной вопрос был – как бы не попасться на плагиате кастанедовских книг. Пришлось ее покусать.
– Где-то у него было про грибной полет, – попытался вспомнить я.
– А, ну да, он косвенно описал это в «Чапаеве и Пустота». Помнишь, как сцену, в которой персонаж по фамилии Володин, преподает основы буддизма двум уголовникам? Был у них в лагере, один буддист, учил их «священному пути». Пелевин, что запомнил, что выдумал, – но в общем, передал, что понял – получилась версия буддизма для уголовников. А перед этим, в «Генерации П», тоже использовал эти впечатления, только под видом грибов Simiplacenta описал свой творческий взлет на примере копирайтера Татарского, который объелся сушеных мухоморов Генри Уоссона, – улыбнулась она.
– А Булгаков? Что тоже ел мухоморы?
– Ну нет, он не стал бы есть мухоморы ни под каким видом. До Уоссона это мог бы сделать только самоубийца, – ответила она. Пришлось его на какое-то время сделать морфинистом. Трудно мне пришлось, – сокрушенно заметила она. – Сложное это вещество – наподобие белены – сильно разрушает физическое тело, да и отучить от его приема сложно.
– Тебе было сложно! – с негодованием воскликнул я, вспоминая, чего мне стоил ее маневр с учителем безупречного эгоизма в виде «русской Мили». – А ему было каково?
Женщина посмотрела на меня с иронией. – А каково было тем животным, на которых ты проводил опыты?
«Что же, она права, не мне ее судить», – с раскаянием подумал я, вспоминая тысячи лабораторных крыс, мышей и собак, которые стали жертвой моих экспериментов в прошлом.
– К тому же, все они должны быть мне благодарны, за это выплавление. Ну, посуди сам, кто бы помнил сейчас автора «Галатеи», «Роковых яиц» или «Колдуна Игната и людей». Я подарила им бессмертие, – с гордостью сказала она и растаяла.
«Да, а вот я ничего не подарил своим жертвам, – с грустью и раскаянием подумал я. – Хотя бы кормил их как следует…»