Возвращаясь к последнему его диалогу с шаманом-ясновидцем, отметим, что особенно интересной в их разговоре оказалась одна деталь, поразившая тогда путешественника, – шаман назвал девушку мичмана голубоглазой, хотя в далёкой глухой тайге (2000 вёрст от Якутска) ни сам властитель духов, ни кто-либо из его соплеменников прежде никогда не встречал голубоглазых людей. Матюшкину даже пришлось защитить шамана и подтвердить не поверившим тунгускам, что такие «нечеловеческие» глаза и вправду встречаются у русских, как и светлые золотистые волосы. Выходит, шаман действительно увидел девушку. А что касается оставленного без ответа вопроса о том, любит ли и ждёт ли далёкая зазнобушка Матюшкина, то «волшебник», скорее всего, просто не стал расстраивать «доброго господина». Об этом свидетельствует факт: вернувшись в Петербург и написав отчёт, Матюшкин тут же ушёл на целых два года в кругосветное плаванье, а потом не завёл семьи до самого конца своей жизни.
Итак, если некоторые заезжие путешественники и исследователи ещё могли себе позволить несколько высокомерный и ироничный взгляд на шаманизм, то у местного населения, в том числе и у потомков русских землепроходцев, появившихся в «якольской землице» в XVII веке, было своё отношение к древней религии. Шаманам верили, их уважали и боялись – и при жизни, и после смерти. Надо сказать, что к моменту появления россиян шаманы в Якутии уже не просто существовали, а даже представляли отдельную социальную прослойку. На это указывают списки сбора ясака – «подоходного налога» допетровских времён, где наряду с «князцами», «холопами» и «улусными мужиками» значатся отдельной строкой «оюны». Уже в год закладки первого города-острога на Лене (1632) его основатель Пётр Бекетов получил 20 соболей с «Инена оюна». Причём, судя по разбросу величины ясака, шаманы были и совершенно бедными, и состоятельными, как князцы. Наверное, это зависело от силы и известности ойуна. В ясачной книге Якутии от 1649 года, куда вписано 1497 плательщиков, значатся имена 43 шаманов, как правило, по одному-два на волость.
О высоком авторитете и общественном статусе шаманов говорит тот факт, что именно они, подобно гаитянским жрецам вуду (мы о них тоже поговорим позже), стали руководителями освободительного восстания 1642 года, когда «инородцы» поднялись против посаженного Москвой якутского воеводы, «свирепого стольника Головина», и его подчинённых, что нестерпимыми поборами, жестокостью и несправедливостью довели народ до крайности. Шаманы разработали план покушения на воеводу и лично руководили несколькими сражениями, в которых были разбиты отдельные казачьи отряды. Правда, в итоге восставшие проиграли, но Головин был смещён и отдан под суд. В 1682 году произошло ещё одно восстание под предводительством родоначальника Дженника и ойуна Эргиса. Видимо, результатом этого, то есть опасения влияния шаманов, стала царская «память», присланная воеводе Арсеньеву в 1696 году: «Да вам же смотреть и беречь накрепко, чтобы около города отнюдь не шаманили и русских людей на шаманство к ним никто не ходил». Во исполнение высшей воли, естественно, последовало соответствующее распоряжение воеводы.
Боролись, конечно, с ойунами и православные священники, обращая якутов в христианскую веру, но люди в те годы часто крестились только из-за полагавшихся при этом льгот или подарков, а в душе всё равно оставались язычниками и устраивали свои традиционные ритуалы. Забавно предание, согласно которому один «великий шаман», увидев, как в его улус прилетели в виде семи сестёр-птиц злые духи оспы, «быстро вскочил на ноги, перекрестился перед иконами и, обратившись в дым, улетел на небо…»
А иногда происходил и обратный процесс, к которому нестойких к вере священнослужителей подталкивало их скудное существование в «духовных пустынях». Так, один сибирский священник сумел превратить в личный доход подношения местных остяков (хантов. – В. Ф.) их шаманскому идолу-«шайтану». Как пожаловались сибирскому митрополиту Антонию новокрещённые ханты, упомянутый священник «одного шайтана называл себе братом болшим, того ради, что он, поп, брал всякое приношение с ним, шайтаном, пополам. А братался он, поп, с ним, шайтаном, рясою своею чёрною, канфовою, которая ряса обретается на нём, шайтане, и доднес, а за тое рясу взял он, поп, с него, шайтана, за братство лисицу ценою в 8 рублёв, да выдру ценою в рубль». Все обвинения подтвердились. В дополнение ханты поведали: «как почали их крестить», они спрятали «шайтана» в другой волости, по позже, с согласия священника, выкупили его за шкурки выдры и соболей. Тайно вернуть идола в его прежний «дом» помог всё тот же священник. В итоге он был расстрижен, и Тобольская губернская канцелярия приговорила отступника «бить кнутом и вырвав ноздри сослать в Нерчинск на серебряные завода вечно…»
То, что шаманизм в Сибири и Якутии в XVII веке признавался «де факто и де юре», подтверждает известный историк Сергей Токарев. В своих работах он приводит многочисленные жалобы в адрес официальных властей и судебные дела, где фигурируют шаманы. Их обвиняли либо за то, что они, получив плату, не вылечили больного, либо (значительно чаще) за умышленную «смертельную порчу» людей или скота. И каждому иску давался законный ход. По одному такому делу воевода распорядился провести «повальный обыск», то есть опросить 80 человек жителей четырёх соседних волостей на предмет вредоносной деятельности ойуна, и 64 свидетеля показали, что «Булгус шаман испортил волшебством своим мужеского и женского полу якутов 13 человек да лошадь, и от ево порчи те люди и лошадь вскоре померли». Были официально задокументированы и истории более фантастические. Например, такая: «…Деки шаман обратился своим волшебством медведем и пршед того Булгуя изъел, и тот де Булгуй от того его волшебства летом умер; а видел то его волшебство шурин его». Результатом последнего доноса стал арест шамана. И хотя тот под пытками утверждал, что «з бесми он Деки не знаетца, а шаманит он по своей вере, призывает бога, а ведовством и порчею ево Деки поклепали напрасно», но всё равно угодил в тюрьму. Конечно, ситуаций, когда шаманы справлялись со своими обязательствами и совершали настоящие чудеса исцеления, было во множество раз больше, но понятно, что по такому случаю никто не жаловался воеводе.
При случае и сами власти Якутска были не прочь использовать шаманов, в реальности сил которых они не сомневались. Так, известен интересный факт о воеводе Андрее Барнешлеве. Последний в 1679 году, прослышав, что против него подана якутами самому царю челобитная, где перечисляются его многочисленные насилия и беззакония, решил обратиться к помощи ойунов. Он призвал их и «приказал шаманить о смерти челобитчиков», а также и о том, чтоб новый воевода, который должен его сменить, «был к нему добр».
Не знаю, насколько удалось преуспеть в выполнении «воеводского задания» «шаману Няче, что у Андрея в горнице шаманил», но приехавший на смену Барнешлеву Фома Бибиков с суеверным ужасом тут же поспешил донесть юному государю Фёдору Алексеевичу: «А в их земле шаманы бесовским призывом и волшебством людей портят и морят!»