но был подвижен в жестах и мимике… Сам невысокого
роста, но широкоплечий. Вечно в старых одеждах, еще бы, —
зарплата у него сто рублей, — охранник на заводе: работа —
сутки на трое, 'один к трем' — как любил шутить он. Глаза у
Паши голубые, лицо острое, а лоб размашистый и высокий. Паша —
по-ляк по деду. Раздался телефонный звонок. Я извинился перед
Мечетовым и поднял трубку.
— Алло… — услышал я тихий голос Ани. 'С чего бы это
вдруг она позвонила?..' — подумал я.
— Алло — отозвался я. — Здравствуй, Аня!
— Здравствуй, Сережа… — медленно проговорила она, что
не было похоже на ее тон общения, и я немного насторожился.
— Давненько мы с тобою не разговаривали, — сказал я
игриво.
— Сережа… — будто позвала меня Аня на том конце
провода, и я отмахнул от себя шутливый тон.
— Мне надо с тобою встретиться, — сказала Аня. — Ты
сегодня сможешь часов в шесть в том кафе, где мы с тобой как-то
сидели прошлым летом, помнишь?
— Это возле автострады? — припомнил я.
— Да, — подтвердила Аня.
— Ну это же летнее кафе, насколько я помню! — возразил
я.
— Там, рядом, его зимний зал, — все так же тихо, даже,
как мне показалось, печально сказала Аня. — Ты сможешь прийти?
— медленно проговаривая слова, спросила она.
— Хорошо! — согласился я вопреки всем наставлениям
Ивана. — Я буду там в шесть, — сказал я, даже не успев
пожалеть об этом. — А что случилось? — крикнул я, будто
вдогонку, потому что мой вопрос повис в телефонном проводе, по
которому уже звучали отрывистые сигналы: Аня положила трубку…
Я тоже положил трубку на аппарат.
— Слушай, зачем ты ходишь в литобъединение? — спросил я
Пашу, чтобы поскорее приглушить чувственную остроту и
привязанность к отзвучавшему телефонному звонку.
— Я же тебе уже говорил: я хожу туда, чтобы заряжаться!
Меня берет злость от того, как они погано пишут, эти его члены,
и я начинаю работать, как бы отталкиваясь от них! — объяснял
Мечетов.
— Что ж, может, ты и прав… — подчеркнул я.
Тревога от телефонного звонка улеглась. Предстоящий вечер
в моих мыслях перевесил весь день. Я точно знал, по крайней
мере, не было повода сомневаться в этом знании, что мне встреча
с Аней худого принести ничего не могла, и поэтому на сердце у
меня все-таки лежало относительное, но спокойствие. Но зато
теперь я прямо начинал чуть ли не физически ощущать, как время
дня потекло быстрее, оно ускорялось на глазах. Я давно уже
сделал вывод: хочешь быстрее жить — поставь себе какую-нибудь
цель и достигай ее. Хочешь жить долго — живи бесцельно! Только
цель должна быть не ожидаема тобою, а достигаема! 'Значит, я
очень хочу этой встречи, — подумал я, — ибо не почувствовал
бы я тогда устремление времени'.
— Как пишется тебе? — спросил Мечетов, прервав мои
размышления.
— Да как пишется… Пишется как пишется!.. По-разному…
Когда как, — сказал я.
— Прочти что-нибудь, — попросил Мечетов.
Я полез в свой дипломат, лежавший на столе поодаль, достал
оттуда свой походный блокнот в коричневом кожаном переплете,
полистал немного его, остановился на одной из страничек.
— Вот, совсем коротенькое, — сказал я.
— Как называется? — спросил Мечетов.
— 'Молитва', — ответил я и принялся читать:
Да поможет мне Господь —
Выжить в этом мире!
Пусть здоровой будет плоть
И душа пошире!
Пусть не буду в нищете,
В гневе и простуде!
Пусть не буду в суете,
Но вокруг чтоб — люди!..
— Хорошо… — похвалил меня Мечетов, — что-нибудь еще
прочти, — попросил он. И я прочел:
Я иду разведанной дорогою,
Подвожу я первый свой итог:
Может, за небесными порогами —
Одинок на свете я и Бог!..
Наступило молчание…
— Сергей, — наконец, проговорил Паша, — зачем ты пишешь
о Боге?
— Мне это становится все ближе, — ответил я.
— Не пиши о Боге, — попросил Паша.
— Почему? — возразил я.
— Ты знаешь, — сказал Паша, — у меня был один друг,
очень близкий друг. Он погиб. Такой хороший был: прямо
божественный человек. Все его хвалили, не могли нарадоваться
ему!
— Ну и что? — спросил я. — К чему ты об этом заговорил?
— К тому, что я никогда