время спустя мы являемся целиком нагвалем. Мы
чувствуем затем, что для того, чтобы функционировать, нам необходима
противоположная часть того, что мы имеем. Тональ отсутствует, и это дает нам
с самого начала ощущение неполноты. Затем тональ начинает развиваться и
становится совершенно необходимым для нашего функционирования. Настолько
необходимым, что он замутняет сияние нагваля. Он захлестывает его. С того
момента как мы становимся целиком тоналем, мы уже ничего больше не делаем
как только взращиваем наше старое ощущение неполноты, которое сопровождало
нас с момента нашего рождения и которое постоянно нам говорит, что есть
другая часть, которая дала бы нам цельность.
С того момента, как мы становимся целиком тоналем, мы начинаем делать
пары. Мы ощущаем наши две стороны, но мы всегда представляем их предметами
тоналя. Мы говорим, что две наши части — это душа и тело, или ум и материя,
или добро и зло, бог или дьявол. Мы никогда не осознаем, однако, что просто
спариваем вещи на одном и том же острове, точно так же, как спаривать кофе и
чай, хлеб и лепешки, или чилийский соус и горчицу. Мы странные животные,
говорю тебе. Нас унесло в сторону, но в своем безумии мы считаем, что имеем
совершенный смысл.
Дон Хуан поднялся и обратился ко мне, как если бы он был оратором. Он
ткнул в меня указательным пальцем и заставил свою голову задрожать.
— Человек движется не между добром и злом, — сказал он смешным
риторическим тоном, хватая солонку и перечницу в обе руки. — его истинное
движение состоит между отрицательностью и положительностью.
Он уронил солонку и перечницу и схватил нож и вилку. — Вы не правы!
Никакого движения тут нет, — продолжал он, как бы отвечая самому себе. —
человек — это только ум! Он взял бутылку соуса и поднял ее. Затем он опустил
ее.
— Как ты можешь видеть, — сказал он тихо, — мы легко можем заменить ум
чилийским соусом и закончить все, сказав: «человек — это только чилийский
соус» такой поступок не делает нас более психически больными, чем мы есть.
— Боюсь, что я задал не тот вопрос, — сказал я. — может быть мы пришли
бы к лучшему пониманию, если я бы спросил, что особенного можно найти в
районе за островом.
— Нет способа ответить на это. Если я скажу «ничего», я только сделаю
нагваль частью тоналя. Все, что я могу сказать так это то, что за границами
острова находишь нагваль.
— Но когда ты называешь его нагваль, разве ты не помещаешь его на
острове?
— Нет. Я назвал его только потому, чтобы дать тебе осознать его
существование.
— Хорошо! Но разве то, что я осознаю это, не является той ступенькой,
которая превращает нагваль в новый предмет моего тоналя?
— Боюсь, что ты не понимаешь. Я назвал тональ и нагваль как истинную
пару. Это все, что я сделал.
Он напомнил мне, что однажды, пытаясь объяснить ему свою настойчивость
в том, чтобы во всем улавливать смысл, я говорил об идее, что дети, может
быть, не способны воспринимать разницу между «отцом» и «матерью», пока они
не разовьются достаточно в смысле обращения со значениями, и что они,
возможно, верят, что отец — это тот, кто носит штаны, а «мать» — юбки, или
учитывает какие-нибудь другие различия в прическе, размере тела или
предметах одежды.
— Мы явно делаем то же самое с нашими двумя частями, — сказал он. — мы
чувствуем, что есть другая сторона нас, но когда мы стараемся определить эту
сторону, тональ захватывает рычаги управления, а как директор он крайне
мелочен и ревнив. Он ослепляет нам глаза своими хитростями и заставляет нас
забыть малейшие намеки на другую часть истинной пары — нагваль.
День тоналя
Когда мы покинули ресторан, я сказал дону Хуану, что он был прав,
предупреждая меня о трудности темы, и что мой интеллектуальный багаж
оказался несоответствующим для того, чтобы я смог ухватить его концепции и
объяснения. Я предположил, что может быть, если я пойду в свою гостиницу и
прочитаю свои записки, мое восприятие предмета может улучшиться. Он
постарался успокоить меня, сказав, что я тревожусь о словах. Пока он
говорил, я испытал озноб и на мгновение почувствовал, что действительно есть
какая-то другая часть меня самого.
Я заметил дону Хуану, что испытываю какое-то необъяснимое ощущение. Мое
заявление явно возбуждало его любопытство. Я рассказал ему, что подобные
ощущения бывали у меня и раньше, и что они, казалось, были секундными
провалами, перерывами в моем потоке сознания. Они всегда проявлялись как
толчок в моем теле, за которым следовало ощущение, что я как бы зависаю.
Мы направились в центр