в замешательстве потому, что не смел прийти тебя увидеть и не мог поговорить о своих затруднениях и сомнениях с кем-либо.
— Разве ты не говоришь со своими друзьями?
— Я говорю, но как они могут мне помочь?
— Я никогда не думал, что тебе нужна помощь. Ты должен культивировать чувство, что воин не нуждается ни в чем. Ты говоришь, что тебе нужна помощь. Помощь в чем? У тебя есть все необходимое для того экстравагантного путешествия, которым является твоя жизнь. Я пытался научить тебя тому, что реальным опытом должен быть человек, и что то, что важно, так это быть живым. Жизнь — маленькая прогулка, которую мы предпринимаем сейчас, жизнь сама по себе достаточна, сама себя объясняет и заполняет.
Воин понимает это и живет соответственно. Поэтому можно сказать, без предвзятости, что опыт всех опытов — это быть воином.
Казалось, он ждал, что я что-нибудь скажу. Я секунду колебался. Я хотел тщательно подобрать слова.
— Если воину нужно утешение, — продолжал он. — он просто выбирает любого и выражает этому человеку все детали своего замешательства. В конце концов воин не ищет того, чтобы его поняли или помогли. Говоря, он просто снимает с себя свой груз. Но это при том условии, что у воина есть талант к разговору. Если у него нет такого таланта, то он не говорит ни с кем. Но ты живешь не совсем как воин, по крайней мере пока что. И провалы, которые ты встречаешь, должны действительно быть монументальными. Я тебе сочувствую.
Он не был рассеянным или поверхностным. Судя по участию в его глазах, казалось, он находился здесь сам собой. Он поднялся и погладил меня по голове. Пройдя взад-вперед по веранде, он спокойно осмотрел чапараль вокруг дома. Его движения пробудили во мне чувство беспокойства.
Для того, чтобы расслабиться, я начал говорить о своей проблеме. Я чувствовал, что для меня уже абсолютно поздно притворяться невинным наблюдателем. Под его руководством я натренировался достигать странных восприятий, таких как остановка внутреннего диалога и контролирование своих снов. Это были такие моменты, которые нельзя было подстроить или сбросить с весов. Я следовал его советам, хотя и не всегда буквально, и частично преуспел в разрушении распорядка дня, принятия ответственности за свои поступки, стирании личной истории и, наконец, пришел к тому, что несколько лет назад приводило меня в ужас. Я смог оставаться один без нарушения моего физического или эмоционального самочувствия. Пожалуй, это был мой единственный наиболее поразительный триумф. С точки зрениях моих прежних предположений и настроений, находиться в одиночестве и не сойти с ума было немыслимым состоянием. Я остро чувствовал все изменения, которые произошли в моей жизни и в моем взгляде на мир. И я осознавал также, что быть настолько затронутым откровением дона Хуана и дона Хенаро о дубле, является в какой-то мере чрезмерным.
— Что со мной не так, дон Хуан? — спросил я.
— Ты индульгируешь, — бросил он. — ты считаешь, что индульгировать в сомнениях и размышлениях, это признак чувствительного человека. Что ж, истина состоит в том, что ты дальше всего находишься от того, чтобы быть чувствительным. Поэтому зачем же притворяться? Я говорил тебе в тот день, что воин принимает в смирении то, что он есть.
— Твои слова звучат так, как если бы я намеренно вводил себя в заблуждение, — сказал я.
— Мы намеренно вводим себя в заблуждение, — сказал он. — мы осознаем свои поступки. Наш умишко намеренно превращает себя в монстра, которым он себя считает. Однако, он слишком мал для такой большой формы.
Я объяснил ему, что моя проблема, пожалуй, более сложна, чем то, во что он ее превращает.
Я сказал, что до тех пор, пока он и дон Хенаро были людьми, подобными мне, их высший контроль делал их моделями для моего собственного поведения. Но если они являются людьми в сущности совершенно отличными от меня, то я не могу больше воспринимать их как модели, а только как странности, которым я, конечно, не могу подражать.
— Хенаро — человек, — сказал дон Хуан ободряющим тоном. — правда, он уже больше не такой же человек как ты, но это его достижение и это не должно возбуждать в тебе страх. Если он другой, то тем больше причин восхищаться им.
— Но его отличие, это нечеловеческое отличие, — сказал я.
— А что же, ты думаешь, это есть? Различие между человеком и лошадью?
— Не знаю, но он не такой как я.
— Однако, одно время он был таким.
— Не могу ли я понять его изменения?
— Конечно, ты сам меняешься.
— Ты хочешь сказать, что я разовью дубля?
— Никто не развивает дубля. Это просто способ говорить об