быть, чтобы обыкновенный
кот и маленький воробей увидели то, чего не увидел я,
обладатель чудесных даров?
— Все очень просто, — ответили они хором, — ты настолько
привык смотреть на вещи только с одной стороны, что твои
недостатки очевидны даже самому обычному уму.
Эти слова взволновали Саид Бабу.
— Но тогда, — сказал он, — выходит, что я давным-давно уже
мог бы найти дверь, о которой говорится в третьем совете, если
бы соответствующим образом был настроен?
— Конечно, — вступила в разговор собака. — Дверь уже много
раз открывалась за эти годы, но ты не видел. А мы видели, но
не могли тебе об этом сказать, потому что мы животные.
— Почему же выговорите об этом теперь?
— Теперь ты стал понимать нашу речь, потому что с
некоторого времени стал более человечным. Теперь у тебя
остался только один шанс, так как ты уже в преклонном
возрасте.
— Мне все это мерещится, — подумал Саид Баба. Затем стал
рассуждать так: они не имеют права поучать меня, ибо я их
хозяин, я их кормлю… Но другое его 'я' промолвило: 'Если они
говорят неправду, это не имеет большого значения. Но если они
правы, я рискую потерять все. Нельзя упускать спасительный
x`mq'.
И вот Саид Баба стал поджидать благоприятного случая.
Прошло несколько месяцев. Однажды перед его домом разбил
палатку какой-то странствующий дервиш. Он подружился с
животными Саид Бабы, и Саид Баба решил поделиться с ним своими
сомнениями.
— Оставь меня, — грубо обовал его дервиш, — я не желаю
выслушивать твою болтовню о мастере Ансари, каких-то облаках и
исканиях; что мне до твоей ответственности за животных и даже
до твоего волшебного кольца? Я знаю то, о чем тебе следовало
бы говорить, а то, что ты сейчас говоришь, меня совершенно не
интересует.
Чувствуя глубокое отчания, Саид Баба вызвал духа кольца.
— Я не могу сказать тебе того, чего не должен говорить, —
ответил ему дух кольца, — но я знаю, что все твои страдания от
недуга, который называется 'постоянное скрытое предубеждение'.
Этой болезнью поражено твое мышление, и из-за нее ты не можешь
продвинуться на пути.
Саид снова подошел к дервишу, сидевшему перед входом своей
палатки, и обратился к нему:
— Скажи, что мне делать? Я чувствую себя ответственным за
судьбу этих животных, но совсем запутался; кроме того, я
больше не получаю никакого руководства от трех советов.
— Вот сейчас ты говоришь искренне, и это начало. Доверь
мне своих животных и я тебе отвечу.
— Ты просишь слишком многого — я ведь тебя совсем не знаю.
Как ты можешь мне такое предлагать? Правда, я испытываю к тебе
уважение, но у меня есть и много сомнений.
— Твои слова выдают тебя, — ответил дервиш. — Дело не в
том, что ты заботишься о животных, а в том, что ты неверно
воспринимаешь меня. Ни чувства, ни логика не помогут тебе
правильно понять меня и воспользоваться моей помощью. В тебе
все еще живет жадность; ты относишься к животным, как к своей
собственности. А теперь ступай и знай, что мое имя Дарваза.
'Дарваза' означает 'дверь'.
И Саиду Баба задумался, не является ли дервиш той самой
дверью, о которой говорил тогда шейх Ансари.
— Возможно, ты дверь, которую я ищу, но я не уверен в
этом.
— Убирайся со своими сомнениями, — закричал дервиш. — И
как ты не понимаешь, что первые два совета были даны для
твоего ума, но последний совет может быть понят только тогда,
когда ты воспримешь его внутренне?
Почти два года промучился в сомнениях и страхах Саид Баба,
и вот однажды внезапно он осознал истину. Тогда он позвал
собаку, кота и птицу и сказал им:
— Я отпускаю вас. Отныне вы принадлежите самим себе. Это
конец. Сказав это, он постиг, что они — люди, и что
животными они были
только под действием чар. Рядом оказался дервиш Дарваза, в
котором Саид Баба узнал самого ходжу Ансари. Мудрец без
единого слова отворил дверь в дереве, что у ручья, и
Сейфульмулюк вошел в чудесную пещеру, на стенах которой
золотыми буквами были начертаны ответы на вопросы о жизни и
qleprh, о человечестве и человеколюбии, о знании и невежестве
— обо всем, что волновало его всю жизнь.
— Все эти годы тебя тянула назад привязанность к внешнему,
— прозвучал голос Ансари. — И это одна из причин того, что ты
пришел слишком поздно. Возьми же здесь ту часть мудрости,
которая все еще открыта