И во плоти, которая сгорит,
Как костер, зажженный песней,
Как сон, как оттенок,
Который бросился в глаза,
И ты, сам по себе,
Возможно, умер навсегда,
Не поставив нас в известность об этом,
Мы отбросы, крошки, пепел тебя,
Ты, который все еще существуешь
Как звезда, обманувшая нас своим светом,
Пустым светом без звезды,
Который идет к нам,
Предлагая свою бесконечную катастрофу.
— Пока я слушал слова, — сказал дон Хуан, когда я кончил читать. — Я
чувствовал, что этот человек 'видел' суть вещей, и я благодаря ему тоже
мог 'видеть'. Меня не волнует, о чем это стихотворение. Меня волнует
только чувство, которое страстное желание поэта донесло до меня. Я
заимствовал его страстное желание и, благодаря ему, заимствовал красоту. И
чудесно то, что он, как истинный воин, потратил ее на получателей и
зрителей, сохранив для себя только свое страстное желание. Эта встряска,
это потрясение красотой является 'выслеживанием'.
Я был очень тронут. Объяснение дон Хуана задело во мне необычную
струну.
— Ты хочешь сказать, дон Хуан, что смерть — единственный реальный
враг, которого мы имеем? — спросил я его минутой позже.
— Нет, — убежденно возразил он. — смерть — не враг, хотя она им и
кажется. Смерть не является нашим разрушителем, хотя мы и думаем о ней
таким образом.
— Что же она собой представляет тогда? — спросил я.
— Маги говорят, что смерть — единственный достойный оппонент,
которого мы имеем, — ответил он. — смерть — это то, что посылает нам
вызов. Мы рождены, чтобы принять этот вызов — и обычный человек, и маг. Но
маги знают об этом, а обычный человек — нет.
— Лично я скажу, дон Хуан, что жизнь, а не смерть, является вызовом.
— Жизнь — это процесс, с помощью которого смерть бросает нам вызов, —
сказал он. — смерть — активная сила. Жизнь — это арена. И на этой арене
есть только два соперника — ты и смерть.
— А я думаю, дон Хуан, что именно мы, люди, бросаем вызов, — сказал
я.
— Вовсе нет, — возразил он. — мы пассивны. Подумай об этом. Если мы и
начинаем шевелиться, то только тогда, когда чувствуем давление смерти.
Смерть задает темп нашим действиям и чувствам и неумолимо толкает нас до
тех пор, пока не ломает нас и не выигрывает схватку, или наоборот — мы
поднимаемся выше всех возможностей и побеждаем смерть.
— Маги побеждают смерть, и смерть признает свое поражение, позволяя
магам следовать свободно, и никогда она уже не бросит вновь свой вызов.
— И значит, эти маги становятся бессмертными?
— Нет. Не это имеется в виду, — ответил он. — смерть перестает
бросать им вызов, и это все.
— Но что это означает, дон Хуан? — спросил я.
— Это значит, что мышление делает кувырок в невообразимое, — ответил
он.
— А что является кувырком мышления в невообразимое? — спросил я,
пытаясь не показаться воинственным. — наша с тобой проблема в том, что мы
не разделяем одних и тех же значений слов.
— Ты говоришь неправду, — перебил меня дон Хуан. — ты понимаешь то,
что я имею в виду. Ты разыгрываешь пародию, требуя рационального
объяснения 'кувыркания мышления'. Ты точно знаешь, чем оно является.
— Нет, не знаю, — возразил я.
А потом я понял, что действительно знаю или, скорее, интуитивно
догадываюсь о том, что имеется в виду. Была какая-о часть меня, которая
превосходила пределы моей рациональности и могла понять, и могла объяснить
выше уровня метафор кувыркание мышления в невообразимое. Но беда состояла
в том, что эта часть меня была недостаточно сильной, чтобы выходить на
поверхность по желанию.
Все это я и сказал дон Хуану. Он захохотал и заметил, что мое
сознание подобно чертику на резинке. Иногда оно поднимается очень высоко,
и мое управление им оказывается проницательным, в другой же раз оно
спускается, и я становлюсь рациональным идиотом. Но большую часть времени
оно снует по недостойной медиане, где я ни рыба, ни мясо.
— Кувыркание мышления в невообразимое, — объяснил он со смиренным
вздохом. — является нашествием духа, разрушением наших перцептуальных
барьеров. Это момент, когда восприятие человека достигает своих пределов.
Маги, практикуя искусство следопыта,