— особенно моего. Он признался, что
понимание на которое он ссылается было просто за пределами моей уместности
момента, а не за моими конечными возможностями понимания.
— Если абстрактные ядра остаются вне моего понимания, какой смысл
рассказывать о них? — спросил я.
— Правило гласит, что абстрактные ядра и магические истории должны
быть рассказаны на этом этапе, — ответил он. — и когда-нибудь, присущая
историям, невыраженная расстановка абстрактного, которая является знанием
без слов или доктриной намерения, откроет тебе твои собственные истории.
Я ничего не понимал.
— Невыраженная расстановка абстрактного — это не просто порядок, в
котором даются абстрактные ядра, — объяснил он, — и не то, что в них есть
общее, и даже не та паутина, которая связывает их. Это скорее то, когда
познаешь абстрактное прямо, без посредничества речи.
В молчании он подверг меня тщательному рассмотрению с головы до ног с
явной целью видеть меня.
— Да, пока для тебя это не ясно, — объявил он.
Он сделал нетерпеливый жест и даже вспылил, словно был раздражен моей
медлительностью. Это взволновало меня. Дон Хуан не давал выхода
психологическому недовольству.
— Ни ты, ни твои действия тут ни при чем, — сказал он, когда я
спросил его почему он рассердился или разочарован мною. — это была мысль,
которая проскочила в моем уме, когда я видел тебя. Это черта в твоем
светящемся существе, которую старые маги давали всему, что имели.
— Расскажи мне об этом, — потребовал я.
— Я напомню тебе о ней как-нибудь в другой раз, — сказал он. — между
тем, давай продолжим беседу об элементе, подпирающем нас: об абстрактном.
Элемент, без которого нет ни пути воина, ни самих воинов в поисках знания.
Он сказал, что затруднения, переживаемые мной, не были ничем новым
для него. Он сам прошел через муки познания невыраженного порядка
абстрактного. И не будь указующей руки нагваля Элиаса, он был бы таким же
взвинченным, как и его бенефактор, у которого было много действия и очень
мало понимания.
— Каким был нагваль Элиас? — спросил я, меняя тему.
— Он во всем отличался от своего ученика, — сказал дон Хуан. — Он был
индейцем, очень темным и массивным. У него были грубые черты, большой рот,
сильный нос, небольшие черные глаза, густые черные волосы без седины. Он
был резче, чем нагваль Хулиан, и имел большие руки и ступни. Это был очень
скромный и очень мудрый человек, но он никогда ничем не выделялся. По
сравнению с моим бенефактором он был тусклым. Всегда весь в себе,
обдумывая вопросы. Нагваль Хулиан шутил, что его учитель наделен тонной
мудрости. За его спиной он называл его нагваль-тоннаж.
— Я никогда не видел смысла в его шутках, — продолжал дон Хуан. — Для
меня нагваль Элиас был как глоток свежего воздуха. Он терпеливо мог мне
объяснить что угодно. Это похоже на мои объяснения, но возможно он в
чем-то был несколько глубже. Я не могу назвать это что-то состраданием,
скорее подошло бы сопереживание. Воины не могут чувствовать сострадания,
поскольку они больше не чувствуют жалости к себе. Без движущей силы
самосожаления сострадание бессмысленно.
— Дон Хуан, ты говорил, что воин является всем для себя самого?
— В некотором смысле да. Для воина все начинается и кончается в нем
самом. Однако, его контакт с абстрактным вынуждает его преодолевать свое
чувство важности. Поэтому личное «я» становится абстрактным и безличным.
Нагваль Элиас считал, что наши жизни и наши личности совершенно похожи,
продолжал дон Хуан. — в этом смысле он чувствовал себя обязанным помогать
мне.
Я не чувствую эту схожесть с тобой, поэтому полагаю, что могу
рассматривать тебя во многом так же, как нагваль Хулиан рассматривал меня.
Дон Хуан сказал, что нагваль Элиас взял его под свое крыло с самого
первого дня, как он прибыл в дом своего бенефактора и начал обучение.
Нагваль Элиас обучал его независимо от того, мог ли дон Хуан хоть
что-нибудь понять. Его желание помочь дон Хуану было таким сильным, что он
практически держал его как пленника, защищая тем самым от резких нападок
нагваля Хулиана.
— Вначале я оставался все время в доме нагваля Элиаса, — продолжал
дон Хуан. — и мне это нравилось. В доме моего бенефактора я всегда был
начеку и настороже, боясь того, что он сможет сделать со мной в следующий
раз. В доме нагваля Элиаса я чувствовал себя уверенно и свободно.
— Мой бенефактор безжалостно давил на меня, а я не мог понять, к чему
такой нажим. Мне казалось, что он был просто безумным.
Дон Хуан сказал, что нагваль Элиас был индейцем из Оахсаки, его
обучал