«Я не виноват!» и «Я прав!» – две стороны одной медали
Данная тема, как и предыдущая, посвящена многоликой человеческой самости. Точнее – двум ее «ликам».
Название рассматриваемой темы подразумевает присутствие в одном человеческом «Я», наряду с другими разновидностями, двух смежных форм самости, двух ее ипостасей: пассивной, оборонительной, и активной, наступательной. В основе отрицания «Я не виноват!» лежит присущий всему живому защитный инстинкт, страх перед возможным наказанием; безапелляционное же утверждение, точнее, самоутверждение «Я прав!» является формой морального подавления «неправых». (Не следует, однако, смешивать огульное, бездоказательное «Я прав!» с выдержанным и аргументированным обоснованием личной точки зрения в спорной ситуации.)
Рассмотрим вначале ипостась человеческой самости, выступающую под прикрытием категоричного – «Я не виноват!».
* * *
Отрицание собственной вины, о чем уже говорилось, есть не что иное, как естественная защитная реакция человека. Страху перед наказанием «все возрасты покорны». Ребенок в соответствующей ситуации станет испуганно уверять: «Это сделал не я! Она (к примеру, игрушка) сама сломалась!». Взрослый же человек в свое оправдание изобретет что-нибудь менее наивное, но внутренний мотив тот же – боязнь ответственности.
Конечно, жизненные обстоятельства могут сложиться таким образом, когда вопрос «виноват – не виноват» обретает судьбоносное значение для человека: доброе имя или порочная репутация; свобода или тюрьма; богатство или нищета; жизнь или смерть – все может быть. В таких ситуациях все приемы самозащиты, даже откровенно безнравственные, по крайней мере – объяснимы.
Однако в повседневной жизни, «в пространстве, насыщенном пылью обыденности» [5], с. 790, защитный принцип «Я не виноват!» срабатывает даже тогда, когда людям и защищать-то вроде бы нечего, и обороняться не от кого, и более того – когда их вообще ни в чем еще не обвиняют.
Чаще всего «Я не виноват!» подразумевает перестановку: «Виноват не я.» (а кто именно – мне неизвестно и совершенно безразлично). Что ж, эта позиция объяснима и сполна характеризует личность, живущую по принципу «уклоняйся от зла», ибо зло, как известно, наказуемо. В сознании же человека зло часто ассоциируется (и вполне обоснованно) с понятием «вина», поэтому в его представлении быть виновным – значит быть причастным к злу. И, наоборот, коль нет вины, значит нет угрозы наказания. Для натуры мнительной, с амбициями, наказанием может явиться уже сама гнетущая мысль, что его, «кристально чистого» человека, вдруг да заподозрят в причастности к происшествию, пусть даже – мелочному.
Естественно, никому не хочется, чтобы окружающие, а тем более близкие люди, думали о нем плохо; редкий человек безразличен к своему авторитету. Однако поддержанию его вряд ли способствует упреждающее «Я не виноват!» как реакция на внезапную мысль: «А вдруг подумают…» Скорее – наоборот, оно свидетельствует лишь о том, что данный человек в глубине его «стерильной» души никогда не верил и не верит в достаточность своего авторитета даже в кругу хорошо знакомых людей, а потому и спешит огласить алиби, намекнуть на личную непричастность к случившемуся.
Вообще говоря, есть что-то очень несимпатичное, даже отталкивающее в этих, мелочно-порядочных, людях. Они пользуются каждым удобным случаем, чтобы оттенить чистоту своей нравственности и настороженно охраняют ее от загрязнения еще на «дальних подступах».
…Одна из сотрудниц небольшого сработавшегося коллектива, придя домой, не досчиталась в кошельке крупной банкноты и, не перебрав мысленно всех возможных вариантов исчезновения денег, заявила наутро об этой пропаже своим сотрудникам. Пример, кстати, не столь уж редкий. Как всегда, вначале – сочувствующее молчание сослуживцев, затем – их советы: тщательно пересчитать содержимое кошелька, вспомнить, где могла открывать его ранее и т. д. Затем все дружно припоминают «не наших», побывавших вчера в кабинете, попутно оценивая их порядочность по принципу: «мог – не мог». И вот, когда уже перебрали всех вчерашних визитеров, один коллега вскользь, как бы между прочим, заметил, что ничего не может добавить к сказанному, ибо вчера находился в отгуле. Конечно, это было тонко заявленное алиби!
Вдумаемся всерьез в это, казалось бы, невинное, но весьма кстати подброшенное заявление. Оно не так уж безобидно, как это может сразу показаться. Его подтекст заключается в том, что уважаемый коллега, по существу, оставляет за пострадавшей стороной право подозревать в содеянном любого, исключая себя, конечно. Да, порядочным это не назовешь. Пример, хотя и мелочный, но очень прозрачный: в нем отчетливо просматривается упреждающее действие самости, сокрытой в человеке «до времени».
Однако невозможно бросить тень на всех и каждого, пусть даже и косвенно, как в данном случае, и при этом не запятнать себя. Но этих-то нравственных пятен, посаженных на свою белоснежную репутацию, наш коллега просто не замечает. Он пребывает в благостном состоянии от сознания своей доказуемой непричастности к злу. Все же остальное – для него не столь уж важно. Люди подобного рода, разумеется, никогда не возьмут на себя вины ближнего своего, ибо это уже было бы деланием добра, что обывателю нейтральной зоны шкалы жизненных ценностей практически несвойственно.
Нет, я отнюдь не намерен на такого человека «вешать всех собак», обвинять его в злорадстве или душевной черствости. Вполне возможно, что он не станет радоваться (даже в душе) чужой беде, но он непременно, и в первую очередь, возрадуется (и даже не в душе) своей непричастности к этой беде, причем независимо от масштабов и тяжести последней. В общем, хоть потоп, но, главное, – не по моей вине.
Удивительно, право, что такая реакция нам абсолютно не кажется странной. Она воспринимается вполне естественно, привычно и даже с оправданием. Как нам «по-человечески» понятны и близки откровенные вздохи облегчения или радостные крики чьей-то души, связанные с тем, что «это случилось, слава Богу (!), не на моем участке» (милиционер) или «это, к счастью (!), произошло не в мое дежурство» (врач). Можно привести множество других примеров подленького торжества, когда циничная радость превалирует над осознанием последствий случившегося, в том числе и для человека, причастного к ЧП. Впрочем, реакция эта внешне может быть и не столь уж явной и бесстыдной, она может корректно скрываться под угрюмой маской якобы внутреннего сопереживания. Приличествующие случаю формы участия, как то: соболезнование, сочувствие, готовность помочь и т. д. – есть голос разума, реакция вторичная, осмысленная. Первичным же будет успокоительный голос самости из животных глубин человеческой души: «Радуйся! Виноват не ты!».
В рассмотренных выше примерах фигурировали люди, действительно невиновные в случившемся. Они неприятны лишь своим старанием подчеркнуть это или неумением скрыть радость по этому поводу, но не более того. По крайней мере, они не лжесвидетельствовали. Однако в повседневной жизни мы сталкиваемся с людьми, действительно виноватыми, и даже внутренне осознающими свою вину, но не признающими ее ни при ком.
Повторюсь, я не имею в виду вины, влекущей юридическую ответственность, когда поведение человека в значительной мере корректируется животным страхом перед наказанием по Закону. Нет, речь идет только и только о ситуациях, в которых поведение человека оценивается лишь по нравственной шкале. Но даже в этих условиях, когда человеку не грозит, к примеру, тюрьма, денежный штраф или иные санкции, он тем не менее всеми правдами и неправдами станет отрицать свою причастность к случившемуся. Загнанный в угол, он постарается оправдать ее какими-нибудь надуманными причинами: неблагоприятным стечением обстоятельств, чистой случайностью, пагубным влиянием извне и т. д. – в общем, теперь уже будет доказывать, что он не виноват в… своей вине! И вся эта изощренность – вместо честного покаяния, нравственно возвышающего личность на целую «повинную голову», которую, как известно, и «меч не сечет»!
Поскольку сознательное греховное действие всегда мотивировано, то невольно возникает вопрос: во имя чего, какого мотива, человек готов принять на душу еще один грех, в данном случае – грех обмана и лжесвидетельства? Не побоюсь тавтологии: только во имя своего «незапятнанного» имени. Иными словами, в угоду гордыне, считающейся одним из тягчайших грехов в христианстве.
Здесь один грех свершается во имя сокрытия греха другого, здесь цель и средства ее достижения одинаково греховны. Однако с «нравственной» позиции человека, к которому наши рассуждения относятся в полной мере, цель оправдывает средства, и утверждаемая им ложь есть всего лишь «ложь во спасение». От чего? От падения «в грязь лицом», ибо в признании вины он видит исключительно позор, унижение, слабость. Следует заметить, что неправедно утверждая свою невиновность, человек способен совершить и третий грех: «не произноси ложного свидетельства на ближнего твоего» (Исх. 20,16), свалить свою вину на невиновного. А это уже карается не только Ветхозаветным Законом: «Никогда не обвиняйте других, чтобы защитить себя, потому что у времени есть особенность – обязательно открывать истину» [10], с. 41.
Такой безнравственный финал предопределила человеку его самость. Именно она является автором ложных доводов и аргументов, которые человек лишь озвучивал. Поскольку эта самая самость выходит на роль главного действующего лица рассматриваемой темы, постольку будет вполне уместным небольшое отступление от нее в пользу самости. Тем более что общаться с последней, хотим мы того или нет, нам придется и в дальнейшем, правда – на поверхности иных ее граней.
* * *
Если прибегнуть к зримому образу, то самость следовало бы уподобить ядовитому дереву, крона которого раскинулась в пределах душевного плана человеческой триады, а корни ушли в темные, низменные слои плана животного. Постоянно питая душу человека ядом, добытым в звериных глубинах человеческой структуры, этот «анчар» медленно, но верно умерщвляет ее.
Ствол этого ужасного древа – гордыня; ветви – неизбежные ее атрибуты: завышенное самомнение, ложное самоутверждение, болезненное самолюбие, тупое самодовольство и другие малосимпатичные «само». Естественно, толщина ствола и разветвленность кроны будут различными в душах разных людей. Поскольку самость – понятие индивидуальное, постольку разновидностей ее существует столько же, сколько и ее носителей. Близкими синонимами слова «самость» будут – себялюбие, эгоизм, эгоцентризм.
Коренная связь самости со звериным планом, функционирующим по законам стойких природных инстинктов, делает ее чрезвычайно живучей. Впрочем, устойчивость самости к внешним воздействиям во многом определяется и тем, насколько она удалена от своего «могильщика», плана духовного. («Поступайте по духу, и вы не будете исполнять вожделений плоти» – Гал. 5,16).
Таким образом, реакция человека на упреки в безнравственности (например, на укор – «ни стыда, ни совести!») зависит от глубины залегания самости в его душе. Либо этот болезненный, но целительный укол Духа, пронзив слой самости, вонзится в те самые «стыд и совесть», либо только разъярит ее, как дикого зверя, лишь раненого выстрелом охотника. По определению русского философа Н. А. Бердяева, «совесть есть глубина личности, где человек соприкасается с Богом» (Цит. по [4], с. 175). Однако существуют люди, в пределах душевного плана которых вообще нет уровня, где такое соприкосновение могло бы состояться. Их так и называют – бессовестными. И если количество таких нравственно убогих людей увеличивается, то соответственно снижается эффективность процесса очеловечивания человека.
Самость может существовать только в положении «вне вины»; виноватой самости в принципе быть не может. Поэтому человек с «хорошо развитой» самостью непробиваем в любых ситуациях. Даже когда все обстоятельства – против, и виновность его вполне очевидна, он будет с упрямством осла (да простит меня это бедное животное!) отрицать ее, ибо признание человеком даже незначительного упрека в свой адрес нанесет вред древу самости, приведет к отсыханию его листьев и побегов.
Будучи детищем животного плана, самость борется за выживание, естественно, по-звериному: тупо, отчаянно, агрессивно. В силу той же родственной связи, она чует опасность издалека и поэтому всегда пребывает в готовности дать отпор любому обличителю. Эта настороженность часто трансформируется в болезненную подозрительность к окружающим, в большинстве которых самость видит потенциальных обидчиков.
Врожденная самость («зло от юности» человека – Быт. 8,21) и совесть, благоприобретаемая в Духе Святом (Рим. 9,1), – антиподы, активно борющиеся за душу человека. Однако результаты наблюдения за поведением людей вокруг нас дают основание считать, что «пальма первенства» в этом противостоянии, как это ни прискорбно, принадлежит самости.
Личность с гипертрофированной самостью выглядит достаточно одиозной, но только – не в собственных глазах. А в собственных? Это – или герой, мужественно выдержавший осаду, или оскорбленная невинность, «без вины виноватый», или воплощение благородного негодования, гнева праведного, или же, наконец, этакий неприступный слон, пренебрегающий лаем всяких мосек. Человек же с «нормированным» уровнем самости способен в отдельных случаях снизойти до критического отношения к себе, своим мыслям и поступкам.
Дело в том, что душа человека, загрязняясь снизу, одновременно осветляется сверху благодаря воздействию Высших Духовных Сил. От степени ее просветленности зависит «порог чувствительности» человека к обвинениям извне. Естественно, чем менее душа замутнена продуктами животного плана, тем вероятнее, что жесткие критические упреки проймут ее до «самой самости», заблокировав последнюю хотя бы на время. В таком «очеловеченном» душевном состоянии люди могут приблизиться к тому, чтобы признать свою вину. Но вот признают ли? Все зависит от соотношения сил. Чаще оно складывается в пользу самости, которая пробивает нравственную блокаду совести. Это и понятно, ведь признание вины практически несовместимо с жизнью самости. Поэтому последняя станет отчаянно защищать себя, изо всех сил принуждая человека, уже готового к признанию вины, в последний момент воскликнуть: «Нет, я не виноват!».
Как ни странно, но безоговорочное признание вины, как и категорическое непризнание ее, обусловливают комфортность душевного состояния людей. Естественно – разных, ибо природа удовлетворенности собой в обоих вариантах совершенно разная: в первом случае – человеческая, во втором – животная; в первом случае – чистая совесть, во втором – самодовольная самость.
Тем не менее оба варианта, несмотря на диаметральное различие причин, их породивших, имеют общее следствие – стабильность душевного состояния, обретение внутреннего покоя. Третий же, промежуточный вариант, когда человек робко признает вину или не более решительно отрицает ее – скорее всего, душевного равновесия не принесет. В любом случае он будет сомневаться в правильности своего поведения и жалеть, что не поступил иначе.
Полезны или вредны эти колебания для нравственного здоровья человека? Все зависит от направления движения его души. Если она, призванная совестью, поднимается до этого пограничного состояния, оторвавшись от самости – то это, конечно, хорошо, ибо появилась предпосылка к моральной победе человека над собой. Но если зов самости окажется сильнее голоса совести, и в результате душа человека, оттолкнув высокие моральные принципы, опускается в некую нравственно неустойчивую зону, то это, конечно, плохо, ибо возникает тенденция к моральной деградации личности. На этой нравственной ступени содержание и последствия вины отходят на задний план, а на передний – выступает страх прослыть сопричастным этой вине. Некоторые считают, что этот страх обусловлен стыдом перед людьми. Отнюдь нет, ибо для этого, как минимум, потребовалось бы вначале испытать стыд перед собой, перед собственной совестью. Но в условиях, когда совесть является дефицитным продуктом душевного плана, подобное случается крайне редко.
Разумеется, виноватым в чем-либо может оказаться любой и каждый, но проявить душевную силу признания в этом – способен далеко не всякий человек. Интересно, что поистине сильных людей не пугает перспектива выглядеть слабыми в глазах окружающих, они знают себе цену. Ропот неудовлетворенного тщеславия у них гораздо слабее голоса совести. Поэтому душевный комфорт они обретают как результат признания своей вины, принесения извинений или искреннего раскаяния, то есть – очищения совести. И еще одна душевная особенность, присущая очень сильным людям: способность взять на себя вину другого человека, то есть совершить добродеяние. Однако это уже выходит за рамки жизненных принципов «нормального» человека, живущего по нейтральным нравственным законам.
В то время как сильные живут по совести, слабые живут по самости. Грубость, спесь, жестокость и другие животные качества человека ничего общего с его душевной силой не имеют. По утверждению Пушкина, «слабее нежного – жестокий». Если сильные могут позволить себе «роскошь» – признать собственную вину, даже серьезную, то слабые не способны на это даже в случаях легкой провинности. Ведь подобное признание было бы ущербным для самости, за счет которой слабодушный владелец ее желает выглядеть сильным всегда и везде, в том числе и в ситуациях «виноват – не виноват», даже когда причастность к вине машинально фиксируется краем его же сознания.
Самость многогранна, ей присущи многие негативные качества, в том числе и зависть – черта, имеющая непосредственное отношение к нашей теме. Самость не умеет страдать в одиночку, ей комфортнее, когда вместе с ней страдают другие. (Моя соседка как-то пожаловалась мне, что у нее воры вскрыли дачный домик и многое украли. «Но хорошо еще (!), что не только у меня одной», – добавила она с нескрываемым облегчением.) У самости одинаковую зависть вызывает человек и более выигравший, и менее проигравший, нежели ее владелец. (Английские психологи установили, что для душевного комфорта трудящемуся в большей степени важен не размер собственной зарплаты, а чтобы она была не ниже, чем у других. Да и мне приходилось встречаться с людьми, которых волновало – не «почему мне мало заплатили», а «почему другому больше, чем мне» хотя бы на рубль.)
Самость амбициозна, особенно в ситуациях, когда требуется не самозащита – «Я не виноват!», а самоутверждение – «Я прав!».
* * *
Если бы была учреждена медаль «За самость», то оборонительное «Я не виноват!» размещалось бы мелким курсивом на обратной ее стороне, а вот наступательное «Я прав!» было бы крупно начертано на лицевой. Это и понятно, ибо медаль присуждается человеку за особые качества (например, медаль «За отвагу»), выделяющие его из толпы, а посему они должны быть прославлены явно.
Рассмотрим более подробно девиз: «Я прав!». Оговорюсь сразу, что случаи, когда доказательство правоты строится на логических ходах и подкрепляется убедительными аргументами и контраргументами, меня не интересуют. Не будут рассматриваться и варианты, когда человек не имеет строгих доказательств своей правоты, но интуитивно чувствует ее, вопреки, казалось бы, веским доводам оппонентов. В последнем случае дискутирующие просто остаются при своих мнениях. В рамки же моего интереса входят только те ситуации, когда правота не доказывается человеком, а утверждается его самостью – природной или «благоприобретенной».
Так, в армии, которой я отдал около тридцати лет жизни, и следовательно знаю то, о чем пишу, не понаслышке, взаимоотношения начальника и подчиненного регламентированы не только и не столько требованиями Уставов, сколько элементарным «нравственным» принципом: «я –начальник, ты – дурак», «ты – начальник, я – дурак». Но ведь дурак – это тот, который не прав, кто мыслит, говорит и делает не то (за исключением дурака в русских народных сказках). Следовательно, в армии начальник автоматически становится правым, точнее – не может быть неправым, независимо от содержания «истины», которую он несет. (Справедливости ради следует заметить, что она часто бывает и без кавычек.) Это уродливое порождение армейской морали является детищем трех постоянно действующих факторов: подмены уставных понятий «требовательность» и «право» аморальными понятиями «грубость» и «вседозволенность»; одобрительного отношения старшего начальника к самоуправству начальника младшего; зависимости человека в погонах от всей иерархии начальников.
Так может ли в такой моральной атмосфере, «узаконенной» временем и традициями, начальник быть неправым в принципе? Нет, не может. Даже в ситуации, описанной в «бородатом» армейском анекдоте.
Солдат-остряк не без ехидства спрашивает:
– Товарищ сержант, а крокодилы летают?
– Да вы что, Иванов! Конечно нет, – уверенно отвечает сержант.
– А командир роты утверждает, что крокодилы летают, – заявляет солдат.
– Что? Командир роты? Да, да, конечно летают, но только так… низехонько-низехонько, – выкручивается из щекотливой ситуации сержант.
Сравним лицевую сторону медали «За самость» с ее обратной стороной. Оборонительная установка «Я не виноват!» носит локальный характер. Ее экранирующее действие ориентировано вовнутрь личности, оно имеет целью создать защиту от обвинений и упреков, то есть от волевых воздействий окружающих. Наступательный же принцип «Я прав!» ориентирован вовне, от личности. Он нацелен на подавление воли людей, находящихся в контакте с беспрекословно правым человеком.
Вынужденное признание правоты отдельно взятой личности людьми, длительно зависимыми от нее, пагубно влияет на последних. Проще говоря, они становятся двуличными: с одной стороны – дежурная учтивость, упредительная исполнительность и публичная поддержка авторитета начальника. А с другой?.. Слышали бы вы, что и как говорят о своих начальниках «уважающие» их подчиненные в курилке, казарме или на «мальчишниках» в офицерском общежитии! Но справедливости ради следует сказать, что характеристики, отпускаемые начальникам заглазно, не всегда бывают издевательскими. Имеют место и положительные (и даже очень) отзывы о своих командирах. Однако это, скорее, исключение, нежели правило.
Безусловно, насаждаемый всеми правдами и неправдами абсолютистский принцип – «начальник всегда прав» неизбежно уродует нравственность не только подчиненного, но в большей степени – самого начальника. «Беспрекословная правота», исходящая от него, обычно отражается подчиненным в виде столь же «беспрекословной веры» в эту самую правоту. Такая обратная связь, в конце концов, приводит к тому, что начальник и сам уже начинает искренне верить в собственную непогрешимость, в то, что «Я, действительно, всегда прав!». Нетрудно догадаться, во что выльется в конце концов необузданная самоуверенность.
Да, «короля делает его окружение». И хотя в данном случае масштабы далеко не королевские, принцип остается тем же. Утрата критического отношения к собственным суждениям и поступкам усиливает придирчивость к другим и порождает двойной стандарт оценки поведения в сопоставлении «я и они». Применительно к армейским (опять же!) условиям это выражается в том, что в сознании начальника понятие «моральное право» отрывается от понятия «уставное право».
…На строевом смотре командир подразделения придирчиво осматривает своих подчиненных. В его обязанности входит проверка их внешнего вида и правильности исполнения ими строевых приемов. Офицер делает необходимые замечания, причем в строгой форме, то есть в духе уставных требований. Все верно, за исключением одного: этот начальник вообще не имел права, морального права, на какие-либо замечания, поскольку его собственный внешний вид нельзя было назвать даже удовлетворительным. А показательное исполнение им строевых приемов вызывало у подчиненных едва скрываемые ехидные улыбки. Все это выглядело откровенным издевательством над армейским воспитательным принципом «Делай, как я!». Конечно, этот командир к смотру не готовился, да и зачем? Ведь в глаза ему не сделает замечания ни один из подчиненных – Устав запрещает, а уж что они будут о нем говорить и над чем иронизировать в «свободное от работы время» – ему как-то безразлично. Мне вспоминается еще один затертый солдатский анекдот. Привожу его, потому что здесь – все на поверхности.
…Полевые учения, время близится к обеду.
– Личному составу взвода получить люменевые миски и направиться к кухне, – командует сержант.
– Товарищ сержант, не люменевые, а алюминиевые, – поправляет сержанта «шибко ученый» рядовой Иванов.
Сержант промолчал, а по окончании обеда отдал команду:
– Всему личному составу взвода – отдых тридцать минут. Рядовому Иванову – мыть люменевые миски. Вот и вся мораль.
Приведенные выше анекдоты и вполне реальный сюжет, каких, к сожалению, немало на моей памяти, свидетельствуют об определенной закономерности: принцип «Я прав!» при длительной и беспрепятственной его эксплуатации неминуемо трансформируется в аморальное – «Мне все дозволено!», включая грубость, хамство и мстительность.
* * *
Верное в принципе уставное положение, не дающее подчиненному права на замечание или ответную реплику в адрес начальника, есть не что иное как «моральные наручники». И как любые наручники, эти – также предназначены для усмирения человека, а не для возможности безответно издеваться над ним. Тем не менее не столь уж редки случаи применения в отношении подчиненных силовых приемов с «воспитательной» целью. К примеру, воспитания собачей преданности. И ведь не без результата, что самое интересное! Впрочем, русский поэт-помещик Н. А. Некрасов в свое время очень тонко подметил, что:
Люди холопского звания
Сущие псы иногда:
Чем тяжелей наказание,
Тем им милей господа.
«Кому на Руси жить хорошо»
У некоторых читателей может сложиться впечатление, что описанный мною тип взаимоотношений начальника и подчиненного – порождение сугубо армейской действительности. Нет, конечно. Просто мне очень близки люди в погонах, в среде которых я вращался на протяжении долгих курсантских и офицерских лет. А потому и начал с примеров из той жизни. Действующий «на гражданке» принцип взаимоотношений начальника и подчиненного аналогичен армейскому, но воплощается в жизнь он в более гнусных формах.
В армии, как уже говорилось, для насаждения своей правоты начальник приводит в действие два рычага: «законно» злоупотребляет дисциплинарными уставными требованиями и умело использует иерархическую зависимость подчиненного.
В гражданском же трудовом коллективе, в силу его «демократической» природы, первый рычаг, естественно, не применим. Зато второй работает с удвоенной эффективностью. Здесь подчиненные сами создают благоприятные условия для собственного закабаления. Своей упреждающей покорностью они успешно открывают «зеленую улицу» административному хамству, а потом, когда начинается действие обратной связи, от него же и страдают. Ощущение и осознание зависимости (в первую очередь – материальной) от должностной власти начальника, дополнительно усиленной стараниями подчиненных, порождает у них обоснованный страх, поводов для которого более чем достаточно. Дадут ли доработать до пенсии? Дадут ли поработать после выхода на нее? Повысят ли оклад? Повысят ли в должности? Не срежут ли премию или доплаты? – все эти и подобные им вопросы во многом зависят от волеизъявления «шефа», а оно напрямую связано с умением подчиненного вести себя «должным образом»: вовремя поддакнуть или хотя бы не возразить, умело скрыть обиду или недовольство, проявить ненаказуемую инициативу и т. д.
Как и начальника в погонах, гражданского шефа также переполняет самомнение, старательно подпитываемое его «преданными» подчиненными. Как и в армии, они за глаза оценивают начальника таким образом, что лучше бы ему этого не слышать никогда! (Пусть лучше слышит их любезные голоса, видит их приветливые лица и пребывает в иллюзии, что все это вполне искренне.) Армейского и гражданского начальников роднит и то, что у обоих принцип «Я прав!», трансформируясь в «Я всегда прав!», порождает внутреннюю установку «Мне все дозволено!». Даже в сфере, выходящей за служебные рамки. Что ж, «так принято»! «Благоприобретенная» вседозволенность может проявляться, например, в нетактичном отношении (обращении) к подчиненному сотруднику. Для начальника это, несомненно, нравственная норма. Но как ее воспринимает подчиненный? Естественно, его самолюбие, задетое бестактностью шефа, страдает видимым и даже слышимым в узком кругу сотрудников образом. Однако защитить личное достоинство у подчиненного язык не повернется, здесь он не может «переступить через себя», хотя в иных ситуациях делает это без особых усилий. Статус начальника затворяет уста подчиненному и парализует волю (не каждому и не каждого, конечно) магическим образом.
В сущности, поведение и того и другого носит биологическую окраску, но самость проявляет себя по-разному. Если у подчиненного – это животный по своей природе страх перед существом сильным, то у начальника – животное стремление подавить существо слабое. Это тип взаимоотношений вожака и стаи. Жизненное кредо «Я всегда прав!» в системе «начальник – подчиненный» неизбежно приводит к нравственному расстройству обоих. У первого наблюдается рост никем не сдерживаемых амбиций, претензий и капризов; у второго же формируется двойной стандарт отношения к людям – влиятельным и не очень. Какая из этих двух порочных наклонностей хуже? Да обе хуже.
Но начальнику, привычно выстраивающему свои взаимоотношения с подчиненными по принципу «Я всегда прав!» (другого – он просто не признает), присущ лишь один-единственный вариант поведения. В то время как подчиненный, пострадавший от бестактности «всегда правого» начальника, располагает двумя вариантами реакции на нее. Вариант первый – отсутствие всякой реакции; человек молча и, видимо, привычно проглатывает обиду. Вариант второй – подчиненный в адекватной форме защищает себя как личность. Правда, в силу троичности любой ситуации, может быть и нечто среднее: колебание между первым и вторым. А уж что перевесит: чувство ли собственного человеческого достоинства или собственный животный страх перед работодателем (омерзительное определение) – зависит от расположения приоритетов на шкале жизненных ценностей конкретного человека.
Подчиненный, прощающий начальнику бестактность, а тем более хамство, из трусости или прагматических соображений, мне лично несимпатичен в большей степени, нежели его наделенный властью обидчик. И если в армии бесправный подчиненный просто вызывает сочувствие, то подчиненный на «гражданке», отрекшийся от своих прав на защиту личного достоинства «корысти ради», просто жалок. Когда после тридцати лет армейской жизни я пришел на завод, меня поразила сцена, происходившая на заводским дворе, при народе. В ней участвовали всего два действующих лица. (Точнее, одно, ибо второе лицо было абсолютно бездействующим.) Один из мужчин, грозно размахивая руками, позволял себе долго и грубо орать на другого, а последний, приняв унизительную стойку, позволял первому орать на себя. Позже я узнал, что один из них (ясно – кто!) был генеральным директором завода. Прошло много времени, и я уже давно не удивляюсь подобным сценам, но ту, первую, где уже немолодой сотрудник уподобил себя зелененькому лейтенанту, а генеральный директор – генералу, мне не забыть никогда.
Похоже, что армейское правило, с которого я начал данный параграф (понятия «начальник» и «дурак» – несовместимы), успешно действует и на «гражданке». Впрочем, как и другой красиво сформулированный постулат: «Тот прав, у кого больше прав».
* * *
До сих пор речь шла именно о таких «профессионально» правых людях, то есть людях, злоупотребляющих реальными правами, которыми они обличены «по статусу». Теперь же поговорим о бесправных правых. Это, так сказать, любительская категория, самая широкая категория людей, любящих быть правыми во всем. За ними всегда должно оставаться последнее «Я прав!», чего бы это им не стоило. Иначе их голодная самость будет долго и упорно грызть изнутри болезненно самолюбивую душу. Формируются эти носители «истины в последней инстанции», конечно, из тех, кто «Я не виноват!», но идут они гораздо дальше последних, стремясь выглядеть победителями хотя бы в собственных глазах (лучше, конечно, в глазах окружающих). В худшем случае они согласятся на боевую ничью, дающую возможность расстаться с оппонентами без отказа от собственной правоты. Но согласиться с чужим, пусть даже хорошо обоснованным мнением, – ни за что! Из принципа, конечно, и никак иначе.
Ох, уж эти принципы! Диву даешься, до какой степени нынче затерта, опошлена и обесценена суть этого логического понятия. Принципами сегодня прикрывают и упрямство, и высокомерие, и мелочную неуступчивость, и ханжество, и другие проявления ложного самоутверждения. Принципами спекулируют: так, дабы «не ударить лицом в грязь» и ухватиться за очевидно ускользающую правоту, люди хитрого ума идут на разные поправки, подтасовку аргументов или, глазом не моргнув, отказываются от них. Разве столь уж редки в наших мелочно-бытовых спорах жалкие и в то же время наглые уверения типа: «Я этого не говорил» или «Вы все меня неправильно поняли»? Мне вспоминается комический эпизод. Один из туристов теплоходного маршрута Череповец – Астрахань уверял нас, соседей по каюте, что Жигулевские горы находятся на левом берегу Волги. Я возразил, второй же сосед засомневался и раскрыл свой походный атлас.
– Как видите, на правом, – сказал он моему оппоненту, ткнув пальцем в соответствующее место на карте.
– Я же и говорю: на правом, но слева от русла Волги, если смотреть на карту, не моргнув глазом, скорректировал свои доводы оппонент.
Но гораздо чаще – оголтелое упрямство без каких-либо мотивов вообще. «Я так считаю – и все! И что бы вы мне ни говорили, я своего мнения не изменю!» – вот так или примерно так обосновывали свое тупое «Я прав!» некоторые из числа тех, с кем сводила меня судьба хотя бы мимолетно. (В последнее время все чаще пользуются доводом – «Я убежден!». Но это, скорее, телевизионное заимствование. Однако «убедить» и «доказать» – не совсем одно и то же.)
Определить таких людей внешне особого труда не составляет, стоит лишь внимательно присмотреться к тем, кто вокруг нас. Даже вне конфликтных или спорных ситуаций этих людей отличает какая-то особая манера подачи собственного мнения, какой-то специфический тон. В нем слышится не грубость и даже не резкость, а, скорее, некая категоричность, заявка на бесспорную правоту; человек говорит и одновременно как бы утверждает сказанное. Такие люди в повседневной жизни склонны к назиданиям и резонерству, они не высказывают, а естественным для них образом изрекают свое отношение к чему-либо; их слово если уж и не закон, то, по крайней мере, некая бесспорная установка.
Они не отличаются гибкостью мышления, у них все «параллельно или перпендикулярно». К тому же не любят и не умеют слушать, кроме самих себя, конечно. Поэтому истина в спорах (не дай Бог!) с такими твердолобыми индивидуумами не может родиться в принципе. Точнее, в них чаще всего рождается аж две «истины»: здесь не вникают в доводы оппонента и даже не слышат их, а поспешно утверждают свои.
«Вечно правые» весьма требовательны, но, к сожалению, не к себе; критические замечания в свой адрес они воспринимают болезненно. Обожают отдавать команды, поэтому любая данная им власть, даже условная, непомерно возвышает их в собственных глазах. Кстати, формы и тон этих команд также свидетельствуют о мелочном природном вождизме, нередко смешиваемым с незаурядными организаторскими способностями и чуть ли не с харизмой. Характерная деталь: эти мелкие «фюреры» часто предваряют свои командные установки категоричным «Так!», а затем уже в манере армейского «деда» оглашают приказ: «взяли», «понесли», «наполнили» и т. д. Они не терпят возражений или оправданий, парируя их на лету непробиваемым: «Ничего не знаю!». (С чем трудно не согласиться, настолько это очевидно.) Багаж их познаний, как правило, весьма скуден, а стремление к его пополнению перекрывается напыщенной самостью. Одна из сотрудниц (представитель вечно «правых» сил) в ответ на мои старания несколько расширить ее профессиональный кругозор раздраженно, то есть честно, заявила: «Г. Н., не напрягайте меня знаниями!». Что лежало в основе этого категоричного неприятия – не знаю. Могу лишь предположить одно из двух: либо – «я знаю это и без вас», либо – «мне хватит и того, что у меня есть». И действительно, к чему собственные знания, если их с успехом замещают собственная чванливая самодостаточность и возможность паразитировать на знаниях и труде других людей. Так легче жить.
К сожалению, далеко не все вечно и бесспорно правые люди, менторским тоном поучающие вас жизни, сами следуют по ней в соответствии с провозглашаемыми ими же нормами и правилами. Большинство предпочитает двойные стандарты морали: по одним – учат жить, по другим – живут в схожих обстоятельствах; весьма требовательны к другим, но снисходительны к себе. Правда, им часто достается: их разоблачают и бичуют за такую, мягко говоря, непоследовательность. Но с них это – как с гуся вода: их жизненные ситуации, в отличие от ваших, всегда особые. Примеров тому, вероятно, у каждого более чем достаточно.
Выше я пытался набросать, естественно, субъективный, основанный на личных наблюдениях, поведенческий портрет человека, строящего свои взаимоотношения с миром людей по принципу «Я прав!». Конечно, штрихи этого портрета не в полной или одинаковой мере присущи каждому такому человеку. Списаны они порознь, с конкретных людей, знакомых мне по жизни, а уж затем сведены вместе.
Читатель, вероятно, упрекнет меня в том, что, рассматривая тему, я слишком углубился в детали. Возможно, но это оправдывается тем, что «госпожа Самость», рвущаяся наружу из недр «вечно правого» человека, настолько разнообразна именно в деталях, что достойна, на мой взгляд, даже большего внимания. Так что откровения самости, приведенные мною, – всего лишь некоторые, причем видимые, ее грани.
(С теми, кто всегда «Я прав!», не следует смешивать рядовых немногословных упрямцев. Последние также особых симпатий не вызывают, но все же они не одиозны, поскольку никому ничего не навязывают, не доказывают, не опровергают и даже иногда вроде бы кивают в знак согласия, но… не соглашаются и делают по-своему. Их раздражающая безответная «принципиальность» имеет несколько иную природу. Она проявляет себя в упрямом следовании не столько собственным установкам и убеждениям, сколько вопреки советам и рекомендациям со стороны, даже если целесообразность последних где-то осознается и самим упрямцем. Все это маскируется, впрочем, под особое личное мнение. Они редко считаются с так называемым общественным мнением, поэтому часто слышат нелестные сравнения с упрямыми домашними животными.)
Однако была ли необходимость акцентировать внимание на деталях и без того очевидных? Да, ибо эти внешние признаки внутренних сущностей позволяют разглядеть – с кем имеешь дело, что помогает наметить линию поведения. Но много ли этих линий? Есть ли из чего выбирать? И да и нет одновременно.