Человек – образ и подобие не только бога
Мы – образ и подобие зверя,
но в том, что составляет главную
нашу сущность, мы – образ и
подобие Создателя.
А. Мень
Воздаяние за добрые дела
Притча Христа о добром самарянине (Лк. 10, 30-37) не имеет продолжения, хотя из контекста следует, что встреча ее главных героев в будущем не исключена. Поэтому мы не знаем, чем воздал спасенный своему спасителю. Остается только предполагать, исходя из трех возможных вариантов: или добром, или злом, или же равнодушием. Из слов Христа, заключающих притчу, следует, что самарянин, свершив добродеяние, направленное на иудея, тем самым неизбежно становится его ближним. И если иудей признает это, он должен будет в соответствии с заповедью (Мк. 12,31) возлюбить самарянина, как самого себя. В работе «Троичность вокруг нас» теме «Кто есть наш ближний» посвящена отдельная глава. Сейчас же я только хочу подчеркнуть, что им становится любой человек, сотворивший нам добро (воспрепятствовавший злу) независимо от значимости содеянного.
Любовь к ближнему как любовь ответная, вторичная, видится Христу явлением настолько адекватным и само собой разумеющимся, что Он даже не находит в ней признаков повышенной нравственности: «Ибо если вы будете любить любящих вас, какая вам награда?» (Мф. 5,46). Иными словами, любовь к ближнему – это естественная моральная норма.
Тем не менее воздаяние ближнему добром – явление не столь уж частое, как, впрочем, и воздаяние откровенным злом. Библейским примером последнего может служить жестокое преследование Саулом Давида, ранее спасшего и самого Саула, и его царство от врагов (1Цар. 18), а историческим – широко известный факт воздаяния злом своим ближним со стороны Сталина, восходящего к вершине пирамиды власти по жизням преданных ему людей. Это не месть, не отраженное зло и не вопиющий голос крови, это хуже – тихий и подлый шепот человеческой самости, отвратительная форма биологического самоутверждения. Хочется думать, что спасенный иудей из притчи Христа оказался все же порядочным, благодарным человеком и возлюбил своего ближнего должным образом, то есть – как самого себя.
Типичной же реакцией на добродеяние, присущей человеку, пребывающему в средней, нейтральной, зоне шкалы жизненных ценностей, является равнодушие, отсутствие всякой на то реакции. Известный хирург Николай Амосов в своей книге «Мысли и сердце» пишет, что многие из его бывших пациентов, заметив своего спасителя издалека, переходят на противоположную сторону улицы, чтобы избежать встречи. Почему? Ведь хирург Н. Амосов в свое время спас жизнь человеку и теперь уже как его ближний, казалось бы, имеет моральное право на любовь со стороны спасенного? Да потому, что человеческая самость подавила человеческую любовь даже не в зародыше, а гораздо раньше: она воспрепятствовала самому зарождению этой любви.
Весьма печально, но этим нравственным недугом страдают многие люди, которые не могут простить своему ближнему того, что он когда-то был свидетелем их слабости, беспомощного, а значит – зависимого положения. Из-за гордыни, ложной самодостаточности таким людям мучительно трудно сознавать себя кому-то и чем-то обязанными. Врач же, когда-то спасший человеку жизнь, непременно проявит при встрече профессиональный интерес к самочувствию бывшего больного, что последний расценит как намек благодетеля на позицию должника. А это уже – соль на рану. Поэтому «признательный» экс-пациент в целях сохранения душевного комфорта просто уходит от своего ближнего.
Меня, вероятно, упрекнут в том, что я выбрал экстраординарную ситуацию и редко встречающийся тип морально несимпатичного человека. Возможно, но давайте посмотрим вокруг нас: часто ли мы слышим слова «спасибо», «благодарю» или видим иное выражение признательности пусть даже за незначительные знаки внимания или выполнение мелких просьб? В большинстве случаев это воспринимается с тупым холодным безразличием, как должное (где-то я читал, что подать женщине пальто, безусловно, долг мужчины, но сказать за это «спасибо» – долг женщины).
Уступили, к примеру, место в троллейбусе, пропустили женщину в дверях, заметили человеку, что он обронил нечто – все это мелкие, даже мелочные акции повседневного добродеяния, каждая из которых вряд ли заслуживает особого внимания. Но поскольку они носят массовый характер, то тем самым создают ауру доброжелательности, которую равнодушно, а подчас и грубо, чернят и отравляют те, которым мы хоть на мгновение становимся ближними. Я неоднократно сталкивался с явлениями, моральную суть которых даже не могу сформулировать, поэтому обращусь к примеру, вначале с животным, потом с человеком.
…Много лет назад мы держали собаку, прекрасную овчарку. Больше всех она любила, конечно, мою маму, поскольку та часто подбрасывала ей всякие собачьи лакомства. Однажды во время приготовления обеда мать случайно обронила не предназначенный собаке кусок мяса и, уж коль такое случилось, решила подтолкнуть его ногой поближе к сидящей невдалеке овчарке. На это движение собака отреагировала внезапным броском, ее зубы мгновенно впились в ногу матери. Сработал инстинкт, собака не поняла добрых намерений своей хозяйки, так любившей ее, и нанесла ей серьезную травму.
…В пригородной электричке – битком народу. Рядом с немолодой женщиной, пристроившейся на краешке сиденья, стоит молодая мама с ребенком-дошкольником. На очередной остановке освобождается соседнее место, и женщина предлагает матери с сыном сесть. Но вдруг, как гром с ясного неба: «Сидишь и сиди! Чего суешься? Без тебя знаю, что делать!» Так отреагировала на доброе деяние «благодарная» мама, мгновенно превратившаяся из миловидной молодой женщины в злобную фурию. (Я уже не говорю о «нравственном» уроке, извлеченном сыном из материнского поступка.)
Роднит оба примера фактор, определяющий поведение собаки и человека в сходных ситуациях – животный инстинкт. Собака восприняла доброе действие извне как покушение на свой «законный» кусок мяса. Молодая женщина расценила доброе намерение извне как унижение своей самости, покушение на гордыню, не признающую советов, подсказок и других «прикосновений» к ней. В результате человек повел себя как собака (в худшем смысле слова!), инстинктивно «защищая» свое, кровное.
Разнятся же эти примеры тем, что собака нанесла своей хозяйке травму телесную, а молодая женщина пожилой – рану душевную. Вторая – опаснее, так как она может оказаться незаживающей и потому способной ослабить или убить желание делать добро. Если же добродетельная личность еще и болезненно восприимчива к грубости и хамству, то очередное благодеяние с подобной реакцией на него может нанести непоправимый ущерб здоровью современной доброй самарянки.
* * *
Есть люди, которым произнести слово «спасибо» или иным образом выразить свою благодарность, ничуть не легче, чем укусить собственный локоть. Это – уродливая реакция на уже содеянное добро, но есть и другая разновидность нравственной аномалии подобного рода: неприемлемость добра в принципе, отторжение его еще на стадии доброго намерения извне.
Холодный отказ от приятия добродеяний, равно как и потребительское отношение к ним, воздаяние равнодушием и злом своему ближнему – все это морально разлагает последнего и отторгает его от добрых дел (по крайней мере – способствует тому). Учитывая же многообразие и многочисленность проявлений недружелюбия к ближнему, насыщающих нашу повседневную действительность, можно предполагать неуклонное снижение нравственного потенциала общества за счет снижения в нем количества «действующих» ближних. Разуверившись в заповеди: «Итак во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними» (Мф. 7,12), доброжелательные, но легкоранимые люди станут руководствоваться иным житейским принципом, особенно популярным в армии – «Инициатива наказуема!». Наученная горьким опытом часть наших потенциальных ближних может прийти к вполне очевидному выводу: «Зачем все это мне нужно!» и, как следствие, отшатнуться, пополнив ряды обитателей зоны равнодушия, где нет ближних, где содеяние добра не является обязательным нравственным требованием.
Сохранить в человеческом обществе «институт» ближних возможно только стараниями обеих сторон – как тех, кто способен стать ближним, так и тех, кто способен, обретя ближнего, возлюбить его, как самого себя. Первые должны научиться подавлять в себе голос оскорбленного самолюбия и не терять желания творить добро, к чему и призывает апостол Павел: «Не будь побежден злом, но побеждай зло добром» (Рим. 12,1); вторые же обязаны следовать иной заповеди того же апостола Павла: «Каждый из нас должен угождать ближнему, во благо, к назиданию» (Рим. 15,2). Выполнение этих взаимных условий не только сохранит, но и значительно приумножит число ближних, ибо в этом случае вместо возможного исчезновения единственного ближнего рождается, пусть даже на короткий срок, пара взаимно ближних людей, внесших свой вклад в потепление морального климата вокруг нас.
В притче о добром самарянине последний не просто спасает «некоторого человека», но делает это совершенно бескорыстно. Более того, он затрачивает во имя спасения незнакомца и его дальнейшего благополучия время, деньги, материальные средства. Перенесемся теперь из евангельской притчи в нашу постсоветскую действительность, где единственной мерой всех вещей являются деньги, деньги и еще раз деньги.
…На фонарном столбе – бумажка, текст набран крупно. Читаю: «Утерявшего на этой остановке ключи и документы прошу обратиться по телефону (номер). Верну за вознаграждение». Правда, чаще встречаются обращения иного рода: «Нашедшего ключи и документы убедительно прошу вернуть их за вознаграждение».
Что можно сказать в отношении этих заборных и столбовых объявлений? Да только одно: объект заботы доброго самарянина из Евангелия от Луки, то есть пострадавший человек, за два тысячелетия христианской эры трансформировался в объект беззастенчивой наживы для ничем не гнушающегося «доброго самарянина» наших дней. Данный вывод косвенно подтверждает и тот человек, который нуждается в экстренной помощи: хорошо зная «бескорыстную» натуру современного ближнего, он заверяет последнего в том, что награда непременно найдет своего «скромного и самоотверженного» героя. Но можно ли считать это воздаянием добрым делом, если само дело даже не предполагается добрым, по меньшей мере – бесплатным? Думается, что нет, хотя существует и иное мнение, оправдывающее деляческие взаимоотношения людей в случаях, аналогичных рассмотренному выше. Что ж, в свете современной морали элементарная «порядочность» межчеловеческих отношений просто не может не базироваться на взаимовыгодной основе – тлетворный дух рыночных отношений подчинил себе как любовь ближнего, так и любовь к ближнему. (Впрочем, шкурные повадки не были чужды и людям античных времен. К примеру, на стене дома в Помпеях сохранилось объявление: «Из лавки пропала бронзовая ваза. Если кто возвратит ее, получит 65 сестерциев, а если укажет вора, так что сможем выручить вещь, – 20 сестерциев» [54], с. 106.