ей нельзя было ни разговаривать, ни плакать.
Из-за пальмовой загородки доносилось лишь тихое цара-
панье, когда Шотоми почесывалась палочкой, потому что
касаться своего тела ей тоже не полагалось.
К концу третьей недели мать Шотоми разобрала чу-
ланчик, связала пальмовые листья в тугой сверток и
попросила кого-то из подружек Шотоми отнести его
подальше в лес. Шотоми не шевелилась, словно загородка
была еще на своем месте. С опущенными глазами она, сог-
нувшись, сидела на земле. Ее чуть сутулые плечи были
такими хрупкими, что, по-моему, стоило схватить их, и
косточки сломались бы со звонким хрустом. Больше, чем
когда-либо, она походила на перепуганного ребенка, гряз-
ного и худого.
— Не поднимай от земли глаз, — сказала мать, помо-
гая двенадцати- или тринадцатилетней девочке встать на
ноги. Обняв за талию, она подвела Шотоми к очагу. — Не
вздумай смотреть ни на кого из мужчин на поляне, — уве-
щевала она девочку, — если не хочешь, чтобы у них дро-
жали ноги, когда им придется лазать по деревьям.
Согрели воду. Ритими любовно обмыла сводную сестру
с головы до ног, потом натерла ее тело пастой оното, пока
оно не загорелось сплошной краснотой. В огонь подбросили
свежих банановых листьев, и Ритими обвела девочку вок-
руг очага. Только после того, как кожа Шотоми запахла
одними лишь горелыми листьями, ей разрешили поднять
на нас глаза и заговорить.
Закусив нижнюю губу, она медленно подняла голову.
— Мама, я не хочу уходить из хижины отца, — сказала
она наконец и расплакалась.
— Ого-о, глупенькая девочка, — воскликнула ее мать,
беря лицо Шотоми в ладони. Вытирая ей слезы, мать на-
помнила, как девочке повезло, что она станет женой Матуве,
младшего сына Хайямы, и что, к счастью, ее братья
будут рядом и вступятся, если тот будет плохо с ней обра-
щаться. В темных глазах матери блестели слезы. — Вот мне
было отчего входить в это шабоно с тяжелым сердцем. Я
ведь разлучилась с матерью и братьями. Вступаться за меня
было некому.
Тутеми обняла эту совсем еще юную девушку. — Пос-
мотри на меня. Я тоже пришла издалека, а теперь я
счастлива. Скоро у меня будет ребенок.
-А я не хочу ребенка, — рыдала Шотоми. — Я хочу
только мою обезьянку.
Чисто автоматически я сняла обезьянку с банановой
грозди, где та сидела, и отдала ее Шотоми. Женщины рас-
смеялись. — Если ты станешь обращаться с мужем как на-
до, он у тебя и будет, как обезьянка, — хохоча, сказала
одна из них.
— Не говорите девочке таких вещей, — упрекнула их
старая Хайяма и с улыбкой повернулась к Шотоми: — Мой
сын хороший человек,- утешила она девочку. — Тебе не-
чего будет бояться. — И Хайяма стала расточать похвалы
своему сыну, особо подчеркивая достоинства Матуве как
охотника и добытчика.
В день свадьбы Шотоми тихо плакала. Хайяма
придвинулась к ней поближе. — Не надо больше плакать.
Мы тебя украсим. Ты сегодня будешь такой красавицей,
что все рты разинут от восхищения. — Она взяла Шотоми
за руку и жестом позвала остальных женщин последовать
за ними в лес через боковой выход.
Сев на пенек, Шотоми вытерла слезы тыльной сторо-
ной ладони. Она взглянула Хайяме в лицо, и на губах ее
появилась лукавая улыбка, после чего она с готовностью
позволила женщинам хлопотать над собой. Ей коротко
обрезали волосы и выбрили тонзуру. В мочки ушей были
вдеты пучки пышных белых перьев. Они резко контр-
астировали с ее черными волосами, придавая неземную
красоту тонкому лицу. Дырочки в уголках рта и нижней
губе были украшены красными перьями попугая. В перего-
родку между ноздрями Ритими вставила очень тоненькую,
почти белую отполированную палочку.
— Какая же ты красавица! — воскликнули мы, когда
Шотоми поднялась перед нами во весь рост.
— Мама, я готова идти, — торжественно сказала она.
Ее темные раскосые глаза блестели, кожа, казалось, горела
от пасты оното. Она коротко улыбнулась, показав крепкие,
ровные белые зубы, и направилась обратно в шабоно. И все-
го на мгновение, перед самым выходом на поляну в глазах
ее, устремленных на мать, промелькнула немая мольба.
С высоко поднятой головой, ни на кого не глядя, Шо-
томи медленно обошла деревенскую площадь, выказывая
полное безразличие к восхищенным словам и взглядам
мужчин. Она вошла в хижину отца и села перед корытом,
полным бананового пюре. Первым она угостила супом Арасуве,
потом своих дядьев, братьев и, наконец, всех мужчин
шабоно. Угостив женщин, она отправилась в хижину Хайямы,
села в гамак и принялась есть дичь, приготовленную
мужем, которому была обещана еще до своего