У него, конечно, есть выбор, даже несколько. Он может оставаться там всегда. Вечность. Вариант второй. Разрешить, чтобы его полностью очистили. Он очень хорошо понимает, что после очистки это уже будет не он. Он будет совсем другим. Его индивидуальность потеряется совсем. Будет переломленная душа с другим восприятием. Это значит стереть себя. Распасться на энергии. Всё во власти каждого, и даже зверская душа может решать, распыляться ей на энергии или нет.Третий вариант – это идти на Землю. Но он не видит смысла туда идти,потому что очень хорошо понимает, что на Земле ему уготована очень жестокая и суровая жизнь. И это будет совсем не одна жизнь, а много, очень много, где совсем не будет ни просвета, ни какой-либо возможности. Пока на Землю он не собирается, ведь он сам понимает, что не может не издеваться или не хотеть издеваться, а особенно над детьми. А в Духовном мире это запрещено. Засчитывается очень многое, а особенно по отношению к детям. И на эти все его раздумья может уйти хоть сколько сотен лет.
Уровень души Менгеле средний. И как не пытался перевоспитать его Духовный мир, стало только хуже. В Духовном мире считается, что нет ничего невозможного. Многих молодых зверских душ перевоспитали и пытаются перевоспитывать. Их не так уж и много. Проблема вся в том, что зверские души бесчувственные. В этих душах Духовынй мир воспитывает чувствительность, сопереживание. У Менгеле напрочь были отбиты чувства сострадания. Для него все заключённые представляли интерес, как неодушевлённые предметы. Каждый раз, когда привозили в лагерь новых узников, Менгеле выбирал их, в том числе и детей, как простой рабочий материал.
Главный врач Эдуард Вирц отдавал Менгеле разрешения, а Менгеле, уже законно пытая, убивал множество людей. Так он казнил не одну сотню узников Освенцима. Вскрывая тело живого человека без какого-либо обезболивающего или наркоза, мог насвистывать себе классическую или какую-либо другую музыку. Не чувствуя, не понимая, что при этом мог чувствовать живой человек, на котором наживую проводят опыты. Если бы сам Рудольф не чувствовал бы боли, то, возможно, всякие эксперименты проводил бы и на себе.