Комната, в которой мы оказались, вероятно, служила гостиной. Низкие мягкие диваны с изогнутыми ножками, обтянутые бело-золотой тканью, маленький круглый столик, стулья под стать диванам, гобелены на стенах – ее обустраивала женская рука. Большой белый рояль в центре с открытой крышкой и небрежно разбросанными партитурами только подтверждал первое впечатление. Сквозь высокие, открытые настежь двери, в комнату лился золотистый свет и доносилось щебетание птиц.
За гостиной располагалась открытая веранда с легкими ажурными креслами из лозы, маленькими расшитыми подушками и небольшим плетеным столиком. Шелковые белые занавески слегка трепетали от ветра, не скрывая великолепного вида – высоких синих гор с белыми шапками снега, зеленых холмов и долин, поросших цветами и деревьями. Мягкий солнечный свет рассеянно и лениво освещал это великолепие, придавая картине зыбкость, размытость. Я словно окунулась в изысканную акварель полутонов и неярких красок.
– Что это за место? – спросила я очарованно.
– Женский рай, – ответил святой Пантелеймон.
За верандой открывалась зеленая лужайка, окруженная высокими старыми деревьями. В ее центре уютно разместился небольшой круглый стол с белой скатертью, сервированный к чаю. Вокруг стола на легких плетеных стульях расположились пять или шесть женщин. Среди деревьев мелькнуло светлое пятно —одна из женщин прогуливалась неподалеку. Длинные белые платья, утянутые в талии, высокие прически, белые шляпки, ажурные зонтики—я словно окунулась в атмосферу изысканного и неумирающего девятнадцатого века. Роскошь, незаметная и ненавязчивая, во всем своем великолепии, заставила меня почувствовать себя грубой и неотесанной.
Пантелеймон посмотрел на меня и тяжело вздохнул, укоризненно качая головой в ответ на мои мысли.
– Первый раз встречаю, чтобы в раю женщины жили отдельно от мужчин, – сказала я, не в силах оторваться от пасторальной картины.
– Это особенные женщины.
– Особенные?
– Они оставили неизгладимый след в умах и душах.
– Я тебя не понимаю.