– Она тут, недалече. Шуркин род, матери твоей. Я все время ее слышу. А ругаться с ней я и отсюда могу. – Он замолчал, потом добавил. – Господь величает внучонки Шурки род. Много полей, лесов, озер и дворцов дал этому роду. Но они любят покой и свет – для них нет ничего милее чистой и светлой горницы. А Филат Лукич, прадед твой, строг, очень строг. Они величаются Шуркой, молятся за нее, и ты скажи, чтоб она за них молилась. Она беспокоится о тебе, горемыке, боится умереть. Ты скажи, пусть не боится. Много народу придет хоронить тебя и будет плакать за тобой.
– Почему так, дедушка?
– Не все, дитятко, дано знать детям человеческим, – ответил он. – А теперь ступай. Тебе пора уходить.
Но мне не хотелось никуда идти. Я положила голову ему на колени и закрыла глаза. Ясный свет разливался волнами в чистом прозрачном воздухе, песчинки сияли золотом, а вода отливала глубокой синевой. Только небо было другим, не таким как на Земле…
Меня разбудили тихие голоса.
– Марьяна, – позвал негромко дедушка, – принеси лукошко для Афанасия.
Я открыла глаза и увидела Афанасия, степенно стоящего на берегу. Через мгновение появилась Марьяна с лукошком, полным ягод.
– Отдашь матери, – приказал Афанасию строго дедушка.
Он поднял меня на ноги, заботливо поправил покрывало и, поцеловав в лоб, тихонько подтолкнул к Марьяне. Я посмотрела на Марьяну, не зная, как мне себя вести. Но она сама решила – обняла меня как сестру. Мы взялись с Афанасием за руки и полетели над рекой. Боясь расплакаться, я так и не оглянулась.
Когда мы добрались до устья, я почувствовала, что мне пора уходить.
– Ничего, – сказал Афанасий и, трогательно засопев, сжал мою руку. – Ты иди. Я сам доберусь.
Часть 5. Санаторий
Пшеница уже созрела. Сухие стебли с трудом удерживали зерна, крупные, налитые. Небольшое ухоженное поле начиналось сразу за зеленым лугом. Я сошла с дороги, утопая в росистой траве, и наклонившись, коснулась красивых пушистых колосьев.
Хлеб. Интересно, как в раю собирают пшеницу? Здесь ведь нет ни косилок, ни серпов.