– Почему же она уходила от них? – спросила я, наблюдая, как краснеет ангел, вглядываясь в синие глаза и неловко касаясь пушистых локонов своей подруги.
– Что вы, милая! Они умирали сами. Какое-то родовое проклятие.
Мария Ивановна вернулась с большим фарфоровым чайником, от которого шел пар. Кипяток был с осторожностью залит в маленький чайник, заполненный наполовину душистыми зелеными листьями. Мы подождали несколько минут, потом чай разлили в маленькие чашечки из белого прозрачного фарфора с золотой каемкой.
Я посмотрела на святого Пантелеймона. Он любил этих женщин. Он беспокоился о них. Пытливо вглядываясь в оживленные раскрасневшиеся лица, он то и дело хмурился, но быстро справлялся с собой, нежно улыбаясь в ответ на сияние глаз и ласковые слова.
– Скажите, моя милая, вы замужем? – спросила меня Марина, когда за столом несколько поутихли восторги по поводу необыкновенного чая.
– И да, и нет, – ответила я.
– Говорят, Повелитель ночи очень привязан к вам, – продолжала она и добавила: – И как он вам?
За столом воцарилось неловкое молчание.
– Порой бывает невыносим, – ответила я.
Все облегченно рассмеялись.
– Как и все мужчины, – пробормотала Марина, и все снова рассмеялись.
Обстановка совершенно разрядилась. Вернулся ангел и, краснея, поставил перед Марией Ивановной коробочку с маленькими белыми пирожными. Все восхищенно заахали и потащили ангела к столу.
Что-то странное происходило со мной. Я тонула в золотистом свете, мерцающих глазах и ласковых улыбках. Нежные руки осторожно касались хрупкого фарфора, который мелодично позванивал. Тихие голоса растворялись в шелесте высоких деревьев. Родились и зазвучали стихи. Две женщины читали их, перекликаясь, словно соловьи, не мешая, а дополняя друг друга. Чувства и мысли вплетались в слова, нанизываясь, словно драгоценные жемчужины ожерелья, достойного королевы.
Я плакала. Я смеялась. Я грустила. Я страдала.