«Головой профессор, умён и остр, как никогда, а вот тело начало уже сдавать», – сказала мне Катарина. Я же был молод, крепок и здоров и, как все самодовольные желторотые юнцы, резок в суждениях, и потому часто несправедлив к окружающим меня людям. Такой же противный был характер и у моей теперешней возлюбленной, в чём мне вскоре пришлось убедиться.
Она была та ещё язва, хотя всем своим видом, особенно на службе у Первацельса, корчила из себя добродетельную матрону. Однако сами её мысли, точно змеи медузы Горгоны, были совсем противоположного содержания, впрочем, как и у большинства представительниц прекрасного пола, особенно в наше «добродетельное» время.
«Вся сила у доктора осталась в голове, между ног её почти нет, несмотря на всё его увлечение алхимией», – как то обмолвилась мне Катарина… Мне было неприятно это слушать, и я вежливо попросил её заткнуть свой бархатистый ротик и более не поднимать передо мной сию тему.
В это самое время я почти не бывал у Ариасов, лишь изредка забегая в лабораторию Пьера и делясь с ним теми новостями, а иногда и секретами, которые познавал у своего знаменитого мэтра, но в основном они касались медицины в новейшем экстравагантном изложении доктора.
А новости последние были просто замечательными. Пожалуй, то был самый счастливый период моей жизни: по крайней мере, так тогда мне казалось. Днём я занимался любимым делом, а вечера и ночи проводил с любимой девушкой, бывшей, несмотря на относительую молодость, весьма искусной в постельных баталиях и доставляющей самое сладкое земное удовольствие, какое только возможно было тогда получать такому юнцу, как я.
Я в то время был очень доволен собой, доволен своей жизнью, и думал, что достигну всего, что только пожелаю. Да, я честно признаюсь вам, что спеси самовлюблённости у меня было тогда предостаточно. Забегая вперёд, могу всё же сказать, что будущие события выбили её из меня напрочь, чему я никак не мог противиться, даже если бы и желал оного.