К тому же, на помощь природе в её творческих усилиях, пришёл человек. Собачье подсознание хранило память о том, как чьи-то сильные руки, крепко ухватив пальцами за тонкие, словно промокашка, хрящики ушей, властно приподняли его, – этот только что народившийся маленький шерстяной комочек, и резко встряхнули. Боль и недоумение, оставшиеся взамен крохотных лепесточков, оторванных под самый корень ушей, послужили ему пропуском в этот мир.
Так или иначе, полное отсутствие ушей стало данностью и, как показало время, не такой уж и плохой. К примеру, в драке он теперь мог с любым противником проделать ту же самую процедуру, причинив тому гораздо больше страданий. Хотя, что касается драк, то они случались крайне редко по двум основным причинам. Во-первых, свобода перемещения собаки с раннего возраста была ограничена длиной поводка и коротким словом «рядом». Во-вторых, несмотря на свою угрожающую внешность, это на самом деле был умный, добрый и весьма понятливый пёс. Старый, как мир постулат, утверждающий, что за внешним – явным и грубым, всегда сокрыто тайное и утончённое, нашёл здесь свою полную реализацию. Однако многие люди, как уяснил впоследствии пёс, не знали этого, они просто не понимали, что такое имеет место быть, а потому обозревали и оценивали лишь внешнюю, присущую вещам и явлениям форму.
Многие, но только не хозяин. Он понимал пса. Собака это чувствовала и отвечала тем же. Сказать самому себе, что это любовь, пёс не мог, поскольку не улавливал смысла, вкладываемого людьми в это слово. Он слишком часто слышал, как они произносят его в совершенно казалось-бы немыслимых, взаимоисключающих обстоятельствах. А потому просто уверовал, что они с хозяином неразделимое и нерасчленимое единое целое, и осознание этого единства сделало для него несущественным всякое словоблудие.