Торжище гудело, как пчелиный рой. Ну базар – он и есть базар. Зазывает, торгуется, бранится, веселится – гудит, одним словом!
Это сейчас он не веселится, а угрюмо, озабоченно покупает-продаёт. В основном – продаёт, конечно. А тогда-то, помимо всего прочего, – скоморохи, бродячие артисты, представления, музыканты, гадалки, босяки, бродяги, бородачи, чудаки, юродивые, аферисты, попрошайки, воры… Жизнь на торжище кипела!
Говорить приходилось громко – иначе не разобрать. Получался замкнутый, всё разрастающийся круг. Каждый старался перекричать этот гул немолчный, отчего гул становился ещё громче. И всё громче надо было кричать, чтобы всё-таки перекричать общий гомон. И чтоб тебя наконец-то услышали.
Ганза уже битых полчаса ходил, увещевая, за Игром – совсем молодым ещё, чудаковатым богомазом.
– Ну, ты, парень, прямо скажи, умеешь – или нет?
Тот нервно, как-то дёрганно, отвечал вроде как утвердительно и, в то же время, не внося определённой ясности для воеводы.
– Ну, да. Умею. В некотором смысле…
– Опять двадцать пять! Это очень хорошо, что ты простой такой и наивный. И честный. Говоришь, как есть. Но трудно с тобой… Но вот говорят же про тебя, что ты это можешь.
– Кто ж такое сказал?
– Молва… идёт. Да ты и сам говорил мне как-то, помнишь?
– Я говорил вам (богомаз понимал разницу между собой и воеводою), что бывает трудно на землю вернуться. Приземлиться, в некотором смысле. То есть, возвратиться. Оттуда…
– Ну, опять всё запутал. Простой же парень. Но пу-у-утани-и-ик! На землю возвращаются либо из преисподней, либо с небес. По обличию видать, что не из преисподней… – и добавил уже о деле: – Да там-то возвращаться может и не придётся. Да и отрываться от земли, а тем паче, возноситься, может и не понадобится. Ты только попробуй, что получится… Потешь князя да гостей честных. Улетишь – хорошо! Не улетишь – никто не взыщет. Пальцем тебя никому не дам тронуть, слова худого про тебя сказать никому не дам! И накормлен будешь, и напоен. Ещё и приплачу в придачу. Только уважь, потешь. Сам знаешь, у князя праздник сегодня большой. Пир горой! Уходит наш князюшка на покой. Владение передаёт старшому своему. Я у князя в большом долгу. Всей жизнью своей, всем своим состоянием ему обязан. А там, не ровён час, и молодому ещё послужить придётся. Сам знаешь, у меня – вся жизнь бои, сражения… И я, воевода, за тобой, простолюдином, битый час хожу, уговариваю. Ты пойми хоть это.
– Это-то я понимаю…
– У меня, пойми, вся жизнь! а тебе делов-то – на полчаса! Не могу я не позабавить старого, не повеселить молодую чету новую.
– Не могу и я так-то, – страдальчески, руки к груди, извинялся парень.
– Опять «не могу». Да ты не отказывайся заранее! Тут вот, на базаре, попробуй хотя бы. Сведай, а потом будешь отнекиваться. Взятки – гладки… А как же?! Все так делают. Вон хоть бы те же лицедеи.
Эта пара – воевода за оборванцем – сама того не замечая, давно ходила по кругу. По одним и тем же рядам. Стайка вездесущих мальчишек давно уже следовала за ними попятам. К ним же присоединялись зеваки, праздный люд – воевода пользовался всеобщим вниманием и уважением. Шёпотом, из уст в уста, передавалось как уже давно и окончательно решённое: «Сейчас летать будет!» Эта новость своей невероятной возможностью цепляла мёртвой хваткой всё новых и новых потенциальных зрителей-свидетелей. И вольно-невольно! Предполагая необходимые условия предстоящего действа, толпа сама уже искала площадку попросторней «для полёта», выбираясь, как пчелиный рой, с торжка-улья, прибиваясь к будке надзирателя у приворачивающего тракта. Торговые ряды на глазах редели. И, довольно быстро, с половину этой толчеи народной превратилось в заинтересованных зевак. И стар, и мал, сословий разных и разного толку и достатку, объединила одна забота, один интерес. И всех поголовно донимало любопытство, уговорит – не уговорит, попробует – не попробует, полетит – не полетит. Последнее-то, конечно, навряд ли что*1… Но всё равно. Вот будет потеха-то! Представление! Это вам не скоморохи… Это жизнь! Настояшша! Вот это будет фокус, да! Поте-е-еха!..
На торжище гулу поубавилось. Можно даже сказать, стало тихо. Всё действие перетекло на прилегающую площадь. Здесь разговоры велись уже в полутонах и уже только об одном.
– Да нет, конечно! Куда?!
– А вдруг…
– Да что вы, с ума посходили, что ли?
– Дак…
– Не-ет! Ну что вы?..
– Так, говорят же, летал…
– Где он там летал?! В мыслях разве…
– Не в мыслях, а силой мысли, – не глядя на собеседников, вставлял какой-то сведущий умник.
– Да ну, какой там «силой мысли». Так любой оборванец взбрендит летать-порхать над нами. Нам на головы гадить всем…
– Ага, соберутся вот так в стаи и полетят в жаркие да сытые края.
А мы тут останемся зимовать… – смеялись.
Толпа самопроизвольно внутренне разогревалась любопытством. Люди достойные, достопочтенные, имеющие слово и вес, уже начинали нетерпеливо вносить свою лепту, помогая воеводе – совестить Игра. Хоть сам воевода в помощи и не нуждался. Он хорошо знал своё дело – всю жизнь при дворе!.. При княжеском дворе! Где люд всё разный и к каждому нужен был свой подход. А иначе не выжить, не удержаться. И видя, как всё больше бледнеет перечёркнутый крапивным шнурком, ремесленно притеснявшим лён длинных волос, лоб богомаза-бродяги, Ганза понимал – дело уже сделано! Вопрос времени!..
Толпа, вся уже, вывалила за ограду торжища к коновязи. Здесь Ганзу и Игра окружили со всех сторон в кольцо. Не давая никакого другого исхода, как только … «пробовать!» Причём проезд по тракту оказался перегорожен тоже.
Толпа напирала:
– Ну, чего кота тянуть за хвост?!
– Давай!
– Ну ты хоть попробуй, паря…
– А то мы, в случае чего, можем и помочь… «Полетишь» – закувыркаешься!
– Ну, давай! Чего уж…
Игра, уже не спрашивая, подтолкнули к «стремянке в небо» – подняли под руки на пустую перевёрнутую кадушку из-под солёной рыбы.
Последнее, что увидел богомаз, теряя чувство реальности происходящего, как внимательно смотрит на него большими зелёными глазами молодица через частокол рыночной ограды. Как последнюю вспышку сознания вмиг рассмотрел он эти зелёные глаза, бледность лица, ушки, просвечивающие розовым при низком ещё, утреннем солнышке.
И ещё заметил, уж на самом краю, как переглянулась она с рядом стоящей старухой, как повернулась чуть в профиль, как обозначилась еле заметная горбинка на носу, как схлестнулись зелёные большие оленьи глаза молодицы с жёлтыми рысьими глазами старухи.
…Пьяный кучер почтовой упряжки, видать, вздремнул на козлах. И на полном ходу эта махина, казалось, тихо-потиху, но неожиданно быстро и неотвратимо въехала в толпу. Люди закричали, лошади заржали. Народ, где сбитый конскими телами, где затертый экипажем, под рёв поздно очнувшегося кучера «ПО-БЕ-РЕ-ГИСЬ!!!», пытался расступиться. Но расступаться было некуда. Лошади пытались подняться на дыбы, но тяжёлая почтовая колесница напирала сзади по инерции хода. Беда эта почтовая промяла толпу почти по диаметру, через центр круга с вознесённым на кадке богомазом.
Никто толком не увидел. Как будто все разом моргнули в тот миг. Да богомаз и сам не понял, как оказался на козлах повозки, вцепившимся вдруг в вожжи, которые никак не мог как следует натянуть неверной рукой кучер.
На месте его предполагаемого «вознесения», после копыт и колёс, осталась размётанная кучка исковерканных бочечных клёпок и обручей. Он мог бы побожиться (да и не он один!), что не прыгал. Страсть-то какая! Ужас смертный! С бочки прыгнуть невозможно – опрокинется. А ты – лицом об неё же… Не слез и не добежал до кареты… – когда?! Куда!? Да и не по чину ему коней на скаку останавливать. Трусоват изрядно бывал для таких делов-то… Скорей бы уж, воспользовавшись моментом, прыснул на сторону с перепугу, это – да!..
Однако…
Никто в общем переполохе ничего сразу как будто и не понял, и не заметил. Не до того было. Но воевода, стоявший в центре круга и уцелевший в этой давке, если можно так сказать, – по ремеслу своему, как человек бывалый (не из таких переплётов случалось выскакивать), не выпускавший богомаза из виду, ВДРУГ сообразил, что бочка, перед её «кончиной», была пуста! И, что замечательно, богомаз каким-то чудесным образом «перепорхнул» таки. Не струсил и не сбежал во время общего переполоха… А сидит вот, вцепившись в вожжи, на козлах, да «сам на себя», наверное, глаза с перепугу таращит. Сторонние доброхоты, видя одаля, как «почта» давит людей, на выходе подхватили под уздцы понёсших было лошадей.
Из непосредственных участников «представления» первым, как ему и положено, опомнился воевода. Подскочил к возку, сдёрнул пьяного кучера за рукав с козел. Правой тяжкою десницею ткнул «супостата», без особых слов, как бы мимоходом, прямёхонько в сопелку. Да так, что юшка из носу побежала ручьём и только потом уже добавил:
– Совсем, собака, зенки залил?!
Толпа подхватила бедолагу на расправу.
– Народу сколько покалечил.
– Так хорошо хоть до смерти ещё никого, кажись…
Воевода про кучера тут же, видно, и позабыл. А только пристально, уличающе, смотрел на богомаза.
– Так как же, паря, получается?..
Выдержал паузу, давая богомазу опомниться.
– Как же это произошло-то? Как же так?..
– А что именно-то? – не понял тот.
– Ну, дак, это самое… А говорил – не можешь?! Как же?..
Никто ничего сразу не понял с переполоху. Потом, когда дошло, все онемели. Потом все разом ахнули. И, на счастье пьяного, избиваемого кучера кто побежал прочь, кто – наоборот – остолбенел на месте.
– Дак и сам не ведаю – как… – будто оправдывался богомаз. – Остался жив вот…
Воевода со знанием дела вёл своё:
– С перепугу, что ль? – имея ввиду чудесное перенесение.
– Сам не понял. Лошади, помню, далеко ещё были. Чего бы мне испугаться.
– Ну вот, – Ганза весело обвёл торжествующим взглядом ошалелых свидетелей чудесного перенесения, – а говоришь, трудно возвращаться…
Богомаз после перепуга стушевался:
– Да так-то, ничего, вроде… Если так-то…
– Ну добро, спускайся на землю. Милости просим, – с шуточным поклоном предложил воевода.
Игр долгим задумчивым взглядом посмотрел с козел на удаляющиеся и ничем как будто не замечательные, никем не примеченные фигурки: молодицу в сарафане, с непокрытой головой под венком из жёлтых одуванчиков, и старуху в чёрном. Вздохнул глубко, стряхивая наваждение, и легко спрыгнул наземь.
– Хух…
– С возвращением, голубь ты наш! – поддел весело воевода. – Идём!.. – приобнял оборванца как друга – за плечи.