И тут же замечаю, что на руках вместо младенца она держит детеныша мартышки.
– Теперь об идее создания лица России. Она лицо, по моему мнению, давно потеряла, не имеет того лика, который имела в прошлом. Россия обезличена.
– С этим можно частично только согласиться, – отреагировал Лосев.
– Но главное, важно найти корни этой обезличенности и собрать факты, доказывающие эту гипотезу.
– Лицо страны, лицо государства, честь и достоинство, – проговорил Дубов, размышляя. – Да, именно так. И не меньше, – подтвердил Кравцов. – Я уже лет четырнадцать занимаюсь маскотерапией, сотрудничаю с ее основателем и работаю с лицами отдельных людей. Помочь найти лицо человеку, закрепить найденное и утвердить в жизни – это задача, которую я, как мне казалось раньше, решал достаточно успешно. Я задумывался над лицом семьи, группы людей, иногда пытался решать проблему коррекции уродливого семейного лица, чтобы через такую работу изменить среду жизни клиента. Чаще всего такая работа одному непосильна. Когда же привлекал помощников, то организовать работу с семьей, члены которой считают себя вполне достаточными людьми, пока сложно. Размышляя же над проектом воссоздания лица России, вспомнил старый сон.
– Он как-то связан с идеей лица страны? – спросил Дубов и заметно побагровел.
– Да! Именно так! – восторженно заявил Кравцов. – Матерь Божья есть в самом сердце России, но только кто-то подменил ей младенца на детеныша мартышки. Видимо, младенец где-то есть и развивается, потому творческая сила жизни будет присутствовать в скрытом виде, а подражание на десятилетия станет официальной государственной идеологией и стилем поведения. У подражающего собственного лица нет. Когда истинный Сын займет свой престол, и будет ли это когда-либо? Люди, которые стоят рядом с Матерью, или не видят явного, так как слепы, или делают вид, что не видят подмены. Видит ли она то, что держит на своих руках, или закрывает глаза на подмену ради какой-то высшей цели? Предтеча жаждет событий, дабы исполнить свою миссию, но неужели тот, кто призван увидеть среди множества тысяч Одного, не видит подмены? И тот ли это Иоанн? Зрячие восхищены красотой Матери и одновременно находятся в замешательстве от незаурядности наблюдаемых событий. У них нет опыта, плана и решительности что-либо изменить. Видимо, должно пройти лет тридцать, чтобы произошло осознание, чтобы созрели мысли и появилась решительность что-либо предпринять. Это может наступить в две тысячи двадцать пятом году. Творческая сила, родившаяся в середине девяностых годов, достигнет своей зрелости. Не заметить ее будет невозможно. Без особых усилий и благодаря ряду событий ее увидят все и признают за ней царственную роль. Только бы не распяли еще раз.
– Это не психология и не социология, – отрезал Дубов, переглянувшись с Лосевым.
– Да, – протяжно зазвучал Лосев, – защититься на эту тему в нашем ученном совете не получится.
– Еще в университете, в начале девяностых, у нас был студент, похожий на пророка, – продолжал Кравцов. – И он же выдал еще тогда свое пророчество, что нашей психологии предстоит сыграть роль Иоанна Предтечи в истории России. Если во сне Иоанн – это наша современная психология, но она без цели на совершенствование страны. Она принимает все, что ей дают.
Кравцов еще много тогда говорил, но ясно было одно: он увлечен темой до самозабвения. Увидел в своем старом сне пророческие мотивы, которые ему стали доказательством правоты – в России балом правит подражание, и нет прежней уникальности и неповторимости, как в мыслях, так и в делах. Если же основой поведения человека является подражание, то личность – есть часть толпы, и не более того. Она не имеет своего лица. Перенося этот вывод на государство, следовало согласиться с Кравцовым.
Его сильно будоражила не столько сама мысль о государстве без лица, сложность и даже невыполнимость задачи, которая в связи с этим вставала, а то, что из этого вытекало. Могут ли быть в обезличенном государстве люди с лицами? Данная мысль ставила под сомнение его личное душевное благополучие и силу его личности. Если же обычный человек мог об этом не задумываться, отмахнувшись от данных мудрствований, то он этого себе не мог позволить. Раньше он не додумывал эту мысль до конца, хотя чувствовал ее где-то в своей душе. Теперь же она стояла перед его сознанием вполне определенно и ясно. Что было с ней делать? Он представил себе множество своих коллег по цеху, которые сами, не имея лиц, пытаются помочь таким же согражданам в их поиске. Слепые ведут слепых и все падают в яму.
На этом моменте Дубов взбунтовался, но не против отдельного Кравцова, а против всего на свете. Он подскочил с кресла и начал метаться по кабинету словно ужаленный дюжиной пчел. Торопливо говорил о потерянном поколении, фальшивых ценностях и массовом помешательстве народов. Потом перешел на карнавальные культуры, ноогенный невроз и мировоззрение масок. Сам себе наливал наперсточные дозы и сам пил молча. Мало уже кого слушал. Отвечал на звонки кратким: «Я занят». Кравцов иногда успевал что-то спрашивать, поднимая руку, поддакивать или просто мотать головой в знак несогласия.
Завел он профессора психологии не на шутку. Руслан Дубов еще вчера догадывался, что в основании поведения Кравцова стоят сильные мотивы, но сегодня он отчетливо понял, что они уникальны и возвышенны. В сравнении с ними добыча денег и власти, что двигали им в последние десятилетия, мелковаты.
Мысль и мозг могут ввести диалог с миром горним, с основами мироздания и души, с вечностью…
Ему стало стыдно перед самим собой за потраченные годы. В нем всегда жил судья его же поступков. Этот судья не просто совесть, так как она умножена знаниями человеческой души, что было его профессией. Он сам десятилетиями помогал другим постичь смыслы жизни, найти настоящие цели, а сам тупо зарабатывал деньги.
«Есть еще один мир, который словно и не существовал для меня и для многих моих знакомых и друзей. Но этот другой мир определяет наш обычный», – и Дубов отлично об этом знал всегда.
Теперь настало время взглянуть на него прямо, не моргая и тем более не закрывая глаза.
Лосев делал пометки, наблюдая за разгоряченными собеседниками.
Говорили они тогда еще долго. К обеду сошлись на том, что «весь этот треп надо переводить в дело», и что «об этом следует помыслить более качественно в широком кругу».
Прошли годы с тех пор.