Глава 4. Кравцов
Что же происходило в эти минуты с Кравцовым? Он шел большим шагом по вечернему городу и в его разгоряченном мозгу теснились мысли.
«Искренность и совесть, достоинство и смысл жизни человека – вот что в центре моей науки», – думал он, отражая лицом и всем телом бурлящий поток сознания.
«Моя наука ценит способность человека к предзнанию будущего. Я же сталкиваюсь с фигней, которая является просто удобной заставкой для заработка. Это даже не классическая наука, а просто бессовестная и лживая суета. Ее результаты потом расхлебывают ценой жизни, или ее проблемы наследуют дети и внуки. Дубов – яркий пример, и этим он меня выводит из себя.
События настоящего времени я предвосхитил еще в юности. Мне был близок Джек Лондон с его скитаниями и северами, где я и провел семнадцать лет. Его Мартин Иден был мне примером, но которого я считал все же слабоватым. Его герои в тюрьме и их образные трансы. Условно освобожденный старик в рабочем общежитии, которого я повторил в свои пятьдесят лет и симпатию к которому никак не могу преодолеть.
Конфликт с официальной наукой мне был близок еще тогда, когда я пришел из армии и только приобщался к мировой литературе. Еще не зная науки, я чувствовал, что себя надо ей противопоставить. Почему? Адам противопоставил себя Богу, как и человек делает иногда, ставя свое существование под вопрос. Я чувствовал, что надо делать другую жизнь? Та меня не устраивала. Она была пропитана ложью!
Конфликт с профессором, другом научного руководителя я видел еще тогда. Резко хватаю его за мясистое колючее горло и опрокидываю со стула вначале на угол стола, а потом – на пол. Звуки и чувства исчезли в остервенелом рывке. Звериное начало взорвалось в моей груди, затмевая рассудок. От неожиданности он совершенно не сопротивляется и подобен большому и податливому мешку со старой обувью. Мое тело уже мне не принадлежит, оно – единый уничтожающий все на своем пути порыв. Сильно обхватив его шею, приподнимаю голову и бью ею об пол, потом еще и еще раз. Много мебели и тел в одной куче, кровь и дикий рев…»
Все это неслось в сознании Кравцова, вызывая головную боль, напряжение в плечах и шее, привкус крови в горле. Его сдержал отработанный годами принцип борьбы, которой он посвятил несколько лет своей жизни в молодости. Еще тогда он приучил свою природу не уничтожать соперника, а только опрокидывать, подстраховывать и обездвиживать его. Побеждать, не унижая.
Был и другой вариант, на который у него не хватило выдержки. Нужно было сказать Дубову, что многие знают его добрым человеком, и он сам считает его таковым, потому многое прощается ему. Балансируя на грани срыва, нужно было все же сдержаться.
Наблюдая в себе, что последняя воля к нервному срыву всегда в его руках, Кравцов понимал, что натура его оказалась сложнее. Она же и причина накапливающегося внутреннего протеста и кровяного давления. Она же порождает желание рубануть с плеча, опрокинуть стол и хлопнуть дверью так, чтобы штукатурка полетела. Открыто, откровенно, без каких-либо оглядок на авторитеты и звания.
«Прошлые события сложно было понять в свое время. Теперь же, спустя годы, многое кажется правильным. Шестым чувством мы все же ощущаем свой путь. Самореализующееся пророчество висит над нами, словно Божья кара. За что?»
«Дубов – мой двойник!» – озарило Кравцова.
«Только наши жизненные пути разошлись в восемьдесят пятом, когда он остался в Москве и дожал университет; добился того, о чем можно было только мечтать деревенскому парню с головой после армии. А я пожалел мать и отца, ветерана войны, не стал садиться им на шею вторым студентом в довесок к брату. Просиживая потом полярные ночи в своей библиотеке, которую сам собрал, считал высшее образование недостижимой мечтой многие годы. В советском вузе Дубов продал свою свободу мысли и сложность души взамен на социальный статус. Я же, уйдя в сибирский затвор на годы, сохранил ли их?»
Объясняя потом свою вспышку ярости Лосеву, сказал, что в его душе есть кнопка красная, которую лучше не нажимать. Это детонатор для него и тех любопытных, кто ни разу еще не испытывал взрыв его нервной системы. Кнопка связана с чувством достоинства: единственным, что у него есть.