Глава 8. Договор с Назлояном
Назлоян был явлением оригинальной мысли и практики. Он совмещал в себе природный дар художника и психиатра. Именно такой человек мог стать основателем уникального метода маскотерапии в то время, когда все вокруг распадалось и теряло лицо в середине восьмидесятых годов.
В 2011 году он имел кабинет-мастерскую на южной окраине столицы, в Бутово, которая размещалась на первом этаже высотного здания рядом с метро. Именно мастерскую, а не что-либо иное, принятое в психотерапевтической практике. Она была сделана из трехкомнатной квартиры и наполнена мольбертами, зеркалами, планшетами и пластилином до краев. В ней было много скульптурных, живописных и графических работ. Портреты в натуральную величину и меньше смотрели со всех сторон. Они были на стенах и на шкафах, в углах и на полках, на мольбертах и на полу. Входишь в ванную – и даже там на стеллаже видишь заготовки и останки портретов.
Метод маскотерапии включал в себя работу с символами лица и тела. В основном он создавал скульптурные портреты или давал возможность творить автопортреты своим пациентам. Синхронно его помощница иногда расписывала посетителю лицо театральным гримом – и во время этого процесса происходило таинство терапии.
У него были ученики. Но постоянно никто с ним не работал. Они то появлялись, то исчезали. Среди клиентов были люди и с большими деньгами. Так что он в то время не бедствовал.
Дубов пришел к Назлояну за час до Галины. В мастерской он оказался один, что случалось довольно редко. Обычно всегда кто-то еще присутствовал: клиенты, ученики или коллеги. Дубов решил заочно познакомить Назлояна с Галиной и найти способ мотивировать мастера на бесплатную терапию. Дубов старался быть предельно объективным в приготовленных описаниях, но иногда ловил себя на том, что уходит в личные оценки и отношения.
Разговор с Кравцовым о лице личности и страны ощутимым образом висел в воздухе и отвлекал. Он не знал, как его продолжать и часто о нем вспоминал. Не мог избавиться от мысли, что лицо личности должно быть уникально. Лицо – проявление скрытой и неповторимой сущности. Есть ли у него такая сущность?
Назлоян вначале был приземлен и предложил план работы, которым он руководствовался всегда относительно тех, кто не мог ему хорошо платить. План заключался в том, что Галина будет молча сидеть часами где-то в углу мастерской перед зеркалом и лепить из пластилина свой портрет величиной с куриное яйцо, а Назлоян будет иногда, проходя мимо, ронять реплики.
– Какая характерная работа! – несколько наигранно восклицает он в этих случаях, неожиданно заставляя встрепенуться, вызывая тем самым кислую улыбку клиента и некоторое удивление, за которым, видимо, стоит мысль, что ничего особенного в автопортрете нет.
Но Назлоян идет дальше и подносит маленький ничтожный автопортрет к его творцу и, найдя, действительно, какое-то в них сходство, слегка прикасается красивым жестом скульптора именно к той части лица, где это сходство было замечено. Потом, найдя красочное словцо этому своеобразию скульптурной головки, ставит ее на всеобщее обозрение или выносит ее в центр коридора с зеркалами и громогласным голосом собирает вокруг себя всех, кто в тот момент присутствует. Все подходят поближе и напряженно таращатся то на маленький автопортрет, то на его создателя, пытаясь заметить именно ту характерность, что увидел сам мастер.
Забытый всем миром творец автопортрета вдруг начинает осознавать, что он сегодня стал центром всеобщего внимания благодаря какой-то случайной черточке, которая чудесным образом появилась на лице скульптурки. Под всеобщим обозрением он тоже прикасается к той части лица, где эта характерность находится, а потом внимательно всматривается в отражение своего лица, когда остается один. «Я есть особенный, – зреет в глубине его души фраза, – и эта особенность сегодня замечена другими и самим Гагиком Микаеловичем».
– Теперь пора переходить к более крупной форме, – раздается прямо над головой голос Гагика Микаеловича, возвращая творца на землю.
– Как? – вырывается из уст творца.
– Нужно залепить аккуратно небольшими пластилиновыми лепешками эту голову, – показывает Назлоян на ту скульптурку, которая еще минуту назад была предметом всеобщего восхищения, – и, увеличив ее раза в два, сформировать новое яйцо, из которого появится новый автопортрет.
Залепить безвозвратно то, что так уникально и таким чудом появилось на свет белый? Смазать то личико, которое было так долгожданно, как новорожденный первенец у престарелых родителей, уничтожить то, что уже жило своей жизнью среди других портретов и бесформенных кусков пластилина? Это выше сил.
Автопортрет прятался в укромный уголок и наступал перерыв в работе.
Через некоторое время, а иногда и на следующий день или на следующую неделю творец своего лица все же созревает до того, чтобы прислушаться к повивальной бабке под именем Назлоян и продолжить собственное возрождение. Он, закрыв глаза, порывистым движением накладывает первую пластилиновую лепешку на лицо своего маленького двойника. И со стороны кажется, что это сопровождается физической болью творящего. Потом еще одна, и еще. Так постепенно первое маленькое лицо автопортрета скрывается навсегда под слоем пластилина, оставаясь там неведомым больше никому началом личности. А из новой, более крупной яйцевидной формы начинает проступать новое лицо творца собственного я, творца, уже знающего опыт самовозрождения.
Если приходить пару раз в неделю, то можно так посещать мастерскую Назлояна годами. За что он иногда просит неплатежеспособных клиентов о небольших услугах: куда-то сходить, что-то купить, с кем-то встретиться или посидеть вместо администратора на телефоне.
Дубов попытался вначале ему объяснить, что Галина не простой малоимущий клиент, что она может со временем стать членом сообщества «Рус-Оракул» и что она не может пока платить из-за семейных обстоятельств. Мастер слушал и одновременно что-то перекладывал, ходил, проверял запасы пластилина в тумбочках, курил, поглядывал на Дубова и иногда кивал. Видно было его некоторую озабоченность. Его курчавая седеющая копна волос на голове торчала в разные стороны, лицо было небрито.
Дубов старался ему объяснить, что дар предвидения в случае с Галиной граничит с опасностью потери себя. Это может происходить с каждым из нас, это же иногда происходит и с актерами, политиками, руководителями, учеными, всеми, кто растворяется в других, перевоплощаясь в них, тем самым познавая людей. В этом нет ничего уникального. Данный феномен давно уже вошел в наш лексикон благодаря понятию сценического перевоплощения. Дубов понимал, что в чем-то повторяется, что многое Назлояну давно известно.
После короткой паузы перешли на обсуждение основ теории личности, и это немного оживило Назлояна, так как он в то время ломал над подобной теорией голову.
– Лицо, помимо своего физического воплощения, имеет также и психологическое. И первое, и второе имеют несколько планов, которые раскрываются только после длительного и близкого наблюдения, переходящего в сосредоточение и медитацию, – говорил Дубов.
– Далее может стать доступным созерцание скрытых в символах лица значений, – продолжил Назлоян мысль, развивая ее.
Дискуссия двух психотерапевтов об одном клиенте часто бывает более важным занятием, нежели когда разговор идет о неопределенном множестве людей и обсуждаются проблемы психотерапии вообще.
– Если же взять случай с Галиной, – продолжил Дубов, – то он может стать ключевым в практике любого специалиста.
– Почему вы так считаете?
– У меня интуиция на этот счет.
Назлоян приостановился и перестал ходить по мастерской. Потом сел на свое вертящееся кресло в центре кабинета. Его окружали стеллажи с книгами. Многие полки были заняты незавершенными портретами из пластилина. Они в своем большинстве отражали только лицевую часть головы и лежали запрокинутые вверх. Создавалось впечатление, что вокруг было множество смотрящих вверх лиц. Словно они что-то наблюдали на потолке или на небе и слушали разговор. Выше стеллажей, под самым потолком рядами висели завершенные работы. Они словно все вместе пытались выйти из стены, и в кабинете присутствовали только их застывшие лица. Уже несколько десятилетий портреты, как результат психотерапевтической работы, Назлоян оставлял у себя. Он считал, что в них запечатлено то душевное расстройство, которое и привело человека к нему. Конечно же, после таких комментариев никто из клиентов брать свой портрет не желал.
– Плюс к этому, – продолжал Дубов, – наблюдая в последнее время за тобой, я чувствую, что именно она сможет стать той последней каплей в творческой жизни, которая переполнит чашу.
– И я прольюсь? – подшутил над собой Назлоян.
– Нет! Ты перейдешь в новое качество как специалист и человек, – пошел Дубов напролом, отлично понимая, что таких определений и характеристик Назлоян может не выдержать.
Тот смотрел не моргая.
– Вы так считаете? – спросил он тихим голосом.
– Да!
Назлоян крутил в руках сигарету, не закуривая. Потом положил ее на стол, который был у него за спиной у окна, развернувшись в профиль. Дубов увидел его стареющее сутуловатое тело с крупными и сильными руками и вспомнил, что он бывший и неплохой боксер.
– Она похожа на кого-либо из моих клиентов? – спросил он о Галине.
– Она похожа на многих, – попытался Дубов таким образом сказать о той многоликости Галины, которую заметил в ней еще с первой встречи.
– Она похожа на зеркало? – точно и без иронии спросил Назлоян.
– Зеркало? – удивился Дубов необычной характеристике. – В общем-то, довольно точно схвачено. Тебе приходилось сталкиваться с подобным феноменом?
– Нет, – ответил Назлоян, разглядывая какие-то старые листы на своих стеллажах. – Вот, посмотрите. Это работы моего старого друга и бывшего клиента.