Настоящим письмом уведомляю вас о включении вашего имени в завещание покойного сэра Реджинальда Хартли. Оглашение документа состоится в его родовом поместье, расположенном в Эларии, в установленный срок.
Ваше личное присутствие необходимо, как признанного наследника, для вступления в права и участия в дальнейших процедурах, предусмотренных законом и волей покойного.
Прошу вас считать это приглашение официальным и обязательным. Все расходы, связанные с прибытием, будут покрыты согласно распоряжению сэра Хартли.
С уважением,
Эдвин Кларк
Адвокат, управляющий наследственным делом»
Она перечитала письмо ещё два раза, стараясь уловить в бумаге подвох, и каждый раз строки складывались в ту же недоумевающую мелодию. Имя «сэр Реджинальд Хартли» звучало так, будто его произносили в тяжёлом кабинете с камином, под стук дождя по витражам. «Элария» – и вовсе как топоним, выпавший из страницы викторианского романа: то ли страна, то ли провинция, то ли вымысел. А «ваше присутствие… обязательно» – сухая, юридическая формула, от которой невольно выпрямляешь спину.
Амелия нахмурилась, как делает человек, внезапно обнаруживший знакомое слово в незнакомом алфавите. Она не знала никакого сэра Реджинальда Хартли. В списке редких дарителей библиотеки такой фамилии не значилось, в её адресной книге – тоже. Она провела большим пальцем по строке «наследника его имущества» и отдёрнула руку, как будто прикоснулась к горячему чайнику. Наследство? Её?
Первым было желание отложить письмо – туда, к рекламным буклетам, где цифры скидок обещают изменить жизнь, но не меняют ничего. Она положила его на край стола, как кладут рядом с собой приглашение, в котором заранее отказали. Потом взяла снова. Села. Встала. Снова села. На обороте, мелким курсивом, были проставлены дата и час – достаточная чёткость, чтобы исключить розыгрыш, и достаточная неопределённость, чтобы не облегчить поиски тем, кто стоит «не в списке». Возвращённого адреса не было, только то самое слово: Элария.