волны всенародной любви: но миф живет.
Живет, углубляясь, наполняясь новым содержанием, раскрывая в
старых символах новые смыслы и вводя символы новые — сообразно
более высокой стадии общего культурного развития воспринимающих
— во-первых, и сообразно с живым метаисторическим развитием
самого трансмифа — во-вторых.
Небесная страна Северо-западной культуры предстает нам в
образе Монсальвата, вечно осиянной горной вершины, где
рыцари-праведники из столетия в столетие хранят в чаше кровь
Воплощенного Логоса, собранную Иосифом Аримафейским у распятия
и переданную страннику Титурэлю, основателю Монсальвата. На
расстоянии же от Монсальвата высится призрачный замок,
созданный чародеем Клингзором: средоточие богоотступнических
сил, с непреоборимым упорством стремящихся сокрушить мощь
братства — хранителей высочайшей святыни и тайны. Таковы два
полюса общего мифа северо-западного сверхнарода от безымянных
творцов древнекельтских легенд, через Вольфрама фон Эшенбаха до
Рихарда Вагнера. Предположение, будто раскрытие этого образа
завершено вагнеровским 'Парсифалем', — отнюдь не бесспорно, а
пожалуй, и преждевременно. Трансмиф Монсальвата растет, он
становится все грандиознее. Будем же надеяться, что из толщи
северозападных народов еще поднимутся мыслители и поэты, кому
метаисторическое озарение позволит постигнуть и отобразить
небесную страну Монсальват такой, какова она ныне.
Нетрудно понять, что большинство даже самых огромных
человекообразов Северо-западного мифа не связано и не может
быть связано с образом Монсальвата непосредственно. Ожидать
непременной непосредственной связи значило бы обнаружить узкий
и формальный подход и даже полное непонимание того, что такое
общий сверхнародный, а не религиозно-национальный миф.
В конце концов, любой человеческий образ, созданный
великим писателем, художником, композитором, доящий свою жизнь
в сознании и подсознании миллионов и становящийся внутренним
достоянием каждого, кто этот образ воспримет творчески, — любой
такой образ есть образ мифический. Кримгильда и Офелия, Макбет
и Брандт, Эсфирь Рембрандта и Маргарита Гете, Эгмонт и м-р
Пикквик, Жан Кристоф и Джолион Форсайт мифичны совершенно в
такой же мере, как Лоэнгрин и Парсифаль. Но в чем же
заключается связь художественных образов, а также философских и
социальных идей Северо-западной культуры с полюсами
Северо-западного мифа — с Монсальватом и замком Клингзора?
Полюса всякого сверхнародного мифа опоясаны множеством
кругов, целыми мирами образов, связь которых со средоточием не
в сюжетной от них зависимости, а во внутреннем родстве, в
возможности для нас мыслить эти образы и постигать их
метаисторическим созерцанием в средоточии мифа или рядом с ним.
Фауст, конечно, не Мерлин: байроновский Каин — не
Клингзор: Пер Гюнт — не Амфортас, а гауптмановского Эммануэля
Квинта, на первый взгляд, просто странно сопоставлять с
Парсифалем. Образ Кундри, столь значительный в средоточии мифа,
не получил, пожалуй, никакой равноценной параллели на его
окраинах. С другой стороны, никаких прообразов Гамлета и Лира,
Маргариты или Сольвейг мы в средоточии Северо-западного мифа не
найдем. Но их взор туда обращен; на их одеждах можно заметить
красноватый отсвет — то ли Грааля, то ли колдовских
клингзоровских огней. Эти колоссальные фигуры, возвышаясь на
различных ступенях художественного реализма, на различных
стадиях мистического просветления, похожи на изваяния,
стерегущие подъем по уступам лестницы в то святилище, где
пребывает высочайшая тайна северо-западных народов — святыня,
посылающая в страны, охваченные сгущающимся сумраком, духовные
волны Промысла и благоволения.
Разве блики от излучения этой святыни — или от излучения
другого полюса того же мифа, дьявольского замка Клингзора — мы
различаем только на легендах о рыцарях Круглого стола? или
только на мистериях Байрэйта? — Если Монсальват перестает быть
для нас простым поэтическим образом в ряду других, только
чарующей сказкой или музыкальной мелодией, а приобрел свое
истинное значение — значение высшей реальности, — мы различим
его отблеск на готических аббатствах и на ансамблях барокко, на
полотнах Рюисдаля и Дюрера, в пейзажах Рейна и Дуная, Богемии и
Бретани, в витражах-розах