4
И всё же я продолжал ходить в действующий храм. Ходил до тех пор, пока на одной из служб мне вдруг стало ужасно душно. Я чуть не потерял сознание и едва удержался на ногах. Но нет, вовсе не духота или спёртость воздуха были причиной этому. Я стоял на службе, сосредоточившись на изображении Христа распятого, когда услышал рядом чьё-то тяжелое дыхание. Словно очнувшись от забытья, я оглянулся и увидел стоявшего в стороне позади и едва слышно молившегося мужчину в дорогом костюме:
– Господи! Я тружусь честно и заработал солидное состояние. Часть его жертвую на благотворительность. И потому прошу тебя, умножить его, чтобы мог более сделать для нуждающихся.
По-видимости это был обычный человек. И слова его говорили о том, что он стяжает не для себя, а для блага других. Но вдруг я услышал … его мысли. Да, да – мысли. Они стали слышны мне так, как если бы он говорил вслух: «Это работает! Совершать благотворительность, жертвуя малым, чтобы получить гораздо большее! Я – прозрел, Бог – слеп!»
Мужчина поднял глаза, и я прочитал в них алчность. От этого взгляда я и ощутил начало удушья. Вновь постарался сосредоточиться на облике Христа. Но после этого то с одной, то с другой стороны попеременно, то – одновременным многоголосием до сознания моего стали доноситься… мысли людей, молившихся в храме. И от этих мыслей мне стало невыносимо душно. Нестерпимо душно от сознания того, что люди пришли в храм не к Богу, точнее, не для того, чтобы послушать Бога, познать Его волю в отношении их жизни, а для того, чтобы выпросить у Него удовлетворения своих эгоистических желаний. Стало невыносимо тесно в этом красивом храме, воздух которого был наполнен испарениями человеческих желаний и страстей. Я собрался силами, развернулся и быстрым шагом вышел на открытый воздух, после чего вскоре почувствовал облегчение.
В другой раз неподалёку от себя я заметил человека, который стоял и молился, сосредоточившись на изображении Христа распятого. Человек этот представился мне не другим, не внешним, но словно моим собственным отражением, в котором увидел со стороны самого себя. Я увидел, как он терпеливо стоит длительную службу, старается постигнуть внутренний смысл читаемых диаконом фрагментов Евангелия от Матфея. Но вот настроение его изменилось, он переминается с ноги на ногу. И вспомнилось, что подобно замечал прежде за собой…
После этого случая стал наблюдать за собой более внимательно и отмечать мысли, что приходили в сознание… С сожалением заметил, что и у меня самого мысли о Боге, о смысле богослужения, о высших радости и любви чем далее от начала службы, тем более вытеснялись иными мыслями: думал я вовсе не о Боге, но об усталости, о боли в ногах и о многом другом, но только не о Боге… Мне было стыдно этих мыслей. Было стыдно уйти со службы, так как я – молодой и здоровый человек. А вокруг столько слабых и немощных. Но под завершение служб нередко я уже не только не думал о Боге, но и об окружающих людях. Благоговение и восторг совершенно покидали меня, оставляя наедине с мыслями о том, что нужно как-нибудь достоять… Но сосредоточиться сознанием на Боге я уже не мог, и потому покидал храм.
После нескольких случаев с удушьем и с уходами из храма я ощущал в душе некоторую раздвоенность. С одной стороны, меня влекла во храм неведомая сила. С другой стороны, некая сила в сознании моём препятствовала, как бы говоря к душе моей, что она должна очиститься от недовольства людьми и раздвоенности. И долгое время я не мог приблизиться к храму. Умом я понимал, что люди часто приходят туда, побуждаемые нуждой в помощи. Они не находят выхода из каких-то трудных жизненных ситуаций и приходят, чтобы обрести как минимум утешение, как максимум – опору в жизни. Другие же приходят в надежде обрести те или иные земные или небесные блага. Редко приходят не как просящие, а как желающие поделиться с Богом своей светлой радостью… И всё-таки я не мог войти вновь в храм прежде чем найду ответ на какой-то вопрос, который назревал в моём сознании.