Если верить Хантингтону, дебаты между «ревизионистами» и их критиками «к 1970-м гг… закончились и Шумпетер победил. Теоретики все чаще стали проводить различие между рационалистическими, утопическими и идеалистическими определениями демократии, с одной стороны, и эмпирическими, дескриптивными, институциональными, процедурными – с другой, приходя к выводу, что лишь второй тип определений обеспечивает аналитическую точность и эмпирическую референтность, делающие понятие пригодным к использованию. Широкие дискуссии о нормативной теории резко сократились, по крайней мере, в американских научных кругах, и на смену им пришли попытки понять природу демократических институтов, механизм их функционирования, причины их расцвета и гибели. Стало превалировать стремление к тому, чтобы в слове “демократия” было меньше лозунговости и больше здравого смысла»330.
Хантигтон прав лишь отчасти. За тридцать лет, минувших с тех пор, как знаменитый австроамериканец обнародовал свою теорию, ряды тех – в них оказался и сам автор «Третьей волны»331, – кто стал ориентироваться на предложенную Шумпетером методологию исследования феномена демократии, расширились. Однако разногласия между спорящими сторонами, как и сами стороны, остались, что достаточно отчетливо прослеживалось в демократологической литературе. Как констатировал – не без сарказма – Пэтрик Нил в своей обзорной статье, и в 80-х, и в начале 90-х годов «демократическая теория продолжала колебаться между тем, что Джон Данн называет “унылым идеологическим” голосом позднейшей версии ревизионистской теории, и “тупым утопическим” голосом позднейшей версии партиципаторной теории»332.