Читатель: (Вставая, обращаясь ко всем) Я слышу ваши возражения. Они мощны и системны. Но позвольте мне, как тому, кто проделал работу медленного чтения, выступить в защиту. Господин Хайдеггер не просто предлагает новую теорию. Он предлагает иной способ мышления. Он не отрицает ваши открытия, но показывает их онтологический фундамент.
Вы, Платон, зовете к вечному. Хайдеггер зовет к подлинному принятию временного.Вы, Аристотель, говорите о душе. Но Хайдеггер показывает как эта душа есть – а именно, как забота, уходящая корнями во временность. Вы, Декарт, ищете опору. Хайдеггер показывает, что единственная подлинная опора – это принятие своей бес-основности (Unergründlichkeit), своей заброшенности. Вы, Кант, устанавливаете условия познания. Хайдеггер показывает, что условием возможности познания является конечное бытие, которое уже понимает бытие. Вы, Гегель, описываете великий путь духа. Хайдеггер описывает скромный, но единственно доступный нам горизонт – горизонт нашей собственной смертной временности. Его синтез – это не синтез понятий, а синтез экзистенциалов. Он синтезирует:
· Ваш логос, Аристотель, превращая его в Rede (речь), укорененную в расположенности и понимании.
· Ваше cogito, Декарт, превращая его в Sorge (заботу), которая всегда уже в мире.
· Ваше трансцендентальное единство апперцепции, Кант, превращая его в Zeitlichkeit (временность) как смысл бытия заботы.
· Ваш диалектический процесс, Гегель, показывая его экзистенциальную подоплеку в «пред-бегущей решимости».
· Ваше воспоминание, Платон, превращая его в Wiederholung (повторение) – не память о прошлом, а ответ на возможность бывшего.
Его Dasein – это не новый субъект, а место (Da), просвет, в котором только и может состояться встреча с сущим и с бытием. Это синтез, который не упраздняет различия, а показывает их изначальное единство в структуре бытия-в-мире. Это тревожный, но честный синтез, который возлагает на человека небывалую ответственность: не следовать вечным идеям или моральным законам, а быть своим бытием, то есть времянить подлинно.
(Все молчат. Даже Хайдеггер смотрит на читателя с безмолвным, почти уважительным удивлением.)