Декарт: (Холодно и четко) Это ведет к хаосу. Моё cogito ergo sum – единственная несомненная точка опоры. Вы же растворяете мыслящее «Я» в каком-то потоке «заботы» и «настроения». Ваша «временность» уничтожает субъект как самотождественную субстанцию. Как возможно вообще познание, если нет устойчивого «Я», которое является его основанием? Ваш анализ совести как «молчаливого зова» есть не что иное, как описание смутного, спутанного модуса мышления, который нуждается в прояснении через intellectio.
Хайдеггер: Ваша несомненная точка, господин Декарт, – это вершина забвения бытия. Вы изолировали мыслящее сознание от мира и превратили мир в объект противо-стояния (Gegen-stand). Но Dasein никогда не является «голым субъектом». Оно всегда уже есть бытие-в-мире. Ваша «несомненность» – это онтологическая нищета, забвение изначальной вовлеченности, которая всегда раньше любого противопоставления субъекта и объекта.
Кант: (Строго, поправляя очки) Мне видится здесь фундаментальное недоразумение. Я разграничил сферу явлений, где царствуют априорные формы чувственности – время и пространство, и сферу ноуменов, вещей-в-себе. Время для меня – это форма внутреннего чувства, условие возможности опыта. Вы же, господин Хайдеггер, пытаетесь сделать время онтологической характеристикой самого сущего. Это категориальная ошибка! Ваша «совесть» может быть соотнесена с «категорическим императивом», который есть факт разума, но он принадлежит к ноуменальному миру, а не к временному потоку. Вы пытаетесь онтологизировать трансцендентальное!
Хайдеггер: И вы, господин Кант, остаетесь пленником картезианской традиции. Вы спрашиваете: «Как возможны синтетические суждения a priori?». Я спрашиваю: «Как возможно вообще что-то вроде суждения?». И ответ лежит не в трансцендентальном субъекте, а в конечном, заброшенном бытии-в-мире, чье устройство есть временность. Ваш «трансцендентальный субъект» – это последний потомок субстанциального субъекта, лишенный крови и почвы. Он не есть кто, а есть что.