Глава 3: Слова Шамана
После того как нашли тела охотников – или то, что от них осталось – воздух в лагере стал осязаемо тяжелым от страха. Ужас был не только в смерти, но и в ее жуткой, противоестественной форме. Черные кристаллы, словно злая изморозь, покрывали некогда живую плоть, и даже на расстоянии чувствовался холод и отталкивающий, гнилостный запах. Это было не дело рук зверя или врага, это было что-то чуждое самой жизни.
Вечером, под небом без звезд (даже звезды казались тусклыми и далекими), старейшины и воины собрались у большой юрты Великого Шамана Кулана. Кулан был самым старым и почитаемым членом племени, его глаза были слепы с рождения, но, как говорили, он видел мир духов яснее, чем кто-либо видел мир явный. Его юрта всегда пахла сушеными травами, дымом священных костров и чем-то неуловимо древним.
Ла-Мэй сидела тихо у входа, слушая. Отец Баатар был внутри, его низкий голос звучал напряженно. Воины говорили о том, что видели, их обычно крепкие голоса дрожали.
Затем заговорил Кулан. Его голос был старческим и хриплым, словно песок терся о камень, но в нем чувствовалась невероятная сила и мудрость веков. Слова Шамана всегда несли вес.
«Духи молчат,» – начал он, и в этих трех словах была вся глубина их беды. – «Ветер не отвечает на мои призывы. Земля стонет, но ее голос заглушен. Это не гнев природы, дети мои. Это… осквернение.»
Он медленно повернул голову, словно прислушиваясь к чему-то, невидимому для других. Слепые глаза, покрытые белой пленкой, казалось, устремлены вдаль, за горизонт.
«Тень, что ползет по нашим степям, не из этого мира. Она питается самой *жизнью*, самой *связью*. Она как ржавчина, что разъедает связь между землей и небом, между живым и духами. Наши копья пронзают воздух, потому что бьются с тем, что не имеет плоти в привычном нам смысле. Наши песни не достигают духов, потому что путь к ним перекрыт этой скверной.»
В юрте стояла гробовая тишина. Люди степей привыкли к опасностям, к смерти, но это было нечто совершенно новое, нечто, что лишало их привычных инструментов выживания – силы воина и мудрости шамана.
«Я обращался к самым древним духам, к тем, что помнят времена, когда мир был иным,» – продолжал Кулан. – «Они показали мне картины из прошлого. Времена великой тьмы, когда подобная скверна уже приходила в наш мир. И тогда… тогда ее победили не мы.»
Кулан сделал паузу, и каждый вдох его был тяжел.
«Легенды, которые мы считали просто сказками о далеких землях… в них есть доля истины. За Великими Горами, там, где растут города из камня и нефрита, живут люди, которые постигли иную силу. Силу, что не зависит от духов природы, но черпается из самой *энергии* мира – Ци, как они ее называют. Они умеют управлять ею, превращать в молнии, ветер, щиты. Летать по небу. Эти люди – *Культиваторы*.»
Ла-Мэй слышала эти сказки в детстве. Летающие на мечах мудрецы, способные одной мыслью разрушить гору. Это казалось фантазией, не более реальной, чем истории о подземных драконах. Но голос Шамана придавал им новую, пугающую достоверность.
«Древние духи показали мне, что Культиваторы тогда сражались с подобной тварью. Их сила была способна ранить то, что не имело плоти, очищать то, что было осквернено. Их знания сохранили мир в те времена.»
Кулан протянул костлявую руку. В ней лежал небольшой, невзрачный на вид камень, тускло-серый, с прожилками темно-зеленого, но какой-то неправильной, неземной формы. Это был Камень Предков, артефакт, который передавался от вождя к вождю, считавшийся оберегом племени, но его истинное назначение было давно забыто. Ла-Мэй чувствовала к нему странную привязанность с детства, словно он был частью ее самой. Сейчас, в присутствии зла, камень казался холоднее обычного, от него исходила слабая вибрация.
«Этот камень… он не просто оберег,» – прошептал Шаман. – «Он помнит. Он связан с теми временами, с той борьбой. И он связан… с кем-то среди нас.»
Кулан повернул голову точно в сторону Ла-Мэй. Несмотря на слепоту, казалось, он смотрел прямо на нее.
«Ее сердце бьется в ритме ветра, как ни у кого другого. Ее связь с землей глубока, хоть и неосознанна. Камень Предков пробуждается в ее руках. Он указывает на нее.»
Ла-Мэй вздрогнула. Все взгляды обратились к ней. Стыдливость принцессы перед старейшинами боролась с растущим внутри ощущением неизбежности.
«Кто-то должен пойти,» – продолжил Шаман. – «Пересечь горы. Найти Царство Культиваторов. Предъявить этот камень. Рассказать им о скверне, что пожирает наши степи. Узнать, как они сражались с ней в древности. Только их знания и наша связь с землей, возможно, смогут остановить это.»
Тишина снова повисла в воздухе. Задача казалась невыполнимой. Путешествие через горы было долгим и опасным даже в мирное время. А попасть в мир Культиваторов, где, по слухам, чужаков и «варваров» презирали… Кто осмелится на это? Кто из воинов, чья сила была в клинке и луке, сможет учиться управлять невидимой энергией?
Сердце Ла-Мэй бешено колотилось. Она чувствовала на себе взгляды отца, старейшин, воинов. Она смотрела на Камень Предков в руке Шамана, который теперь, казалось, мягко светился только для нее, пульсируя слабой, теплой энергией. Ужас перед неизвестностью был велик, но образ умирающей степи, искаженных зверей и мертвых соплеменников давил сильнее. Ее народ погибал. И, возможно, только она могла попытаться их спасти.
«Я пойду,» – произнесла она, и ее голос, обычно звонкий и ясный, прозвучал низко, скрепленный решимостью. Все посмотрели на нее с удивлением.
Баатар медленно кивнул, его глаза выражали одновременно гордость и глубокую боль. Он знал свою дочь, знал ее стойкость. И он доверял Шаману.
Кулан слабо улыбнулся. «Я знал,» – просто сказал он. – «Ветер указал мне на тебя, Ла-Мэй, еще до того, как камень заговорил.»
Он протянул ей Камень Предков. Ла-Мэй встала, подошла и взяла его. Камень был теплым на ощупь, и в этот момент она почувствовала не просто энергию, а эхо тысяч голосов, древних воспоминаний, словно весь ее род поддерживал ее.
Путь был ясен. Опасный, неизведанный, пугающий. Но другого пути не было. Принцесса степей должна была покинуть свой дом и отправиться в мир легенд, чтобы найти способ спасти свой народ.