погружений. И он почти угадывал свою истинную природу, природу
любви и радости, отдающей себя пустоте недвижной, отрицающей и тоскливой,
где может быть тоже затерялся снежинкой какой-нибудь Тот; и эта радость даст
ему сил открыть свою бескрайнюю силу, действующую не неистовостью, но
мгновенным перемещением, незаметным, о!, бесконечно нежным и, о!,
могущественным в такой степени, что само понятие могущества становится
бессмысленным, о!
И вот, вспышка, световой выброс; их протащило корежистыми извивами и
швырнуло на горное плато под красным небом. Под красным небом они были
ничтожно малы. Под красным небом. Небо это дышало тем, что одинаково у всех
неб, какого бы цвета и свойства они ни были. И это стало первым, что они
увидели — красное небо.
Уже потом, тяжело дыша и перевернувшись на живот, Стеах разглядел
горячий кварцевый песок, уходящую вдаль равнину, миражи на горизонте.
Вероятно, если бы сначала они увидели это, а не красное небо, у них было бы
меньше энтузиазма.
Взявшись за руки, они с Таро, увязая в песке, шли вперед; временами
Таро бросал искристый, улыбчивый взгляд, полный жизни и неистовости, на
Стеаха и говорил:
— Вот, здорово! Мы построим город хрусталя и поселим в нем эти
гигантские миражи, — Таро показывал рукой на горизонт, — это будет красиво,
Стеах!
И Стеах верил каждому слову, ибо еще не умел ничего другого; а Таро все
говорил, фантазировал, ибо тоже еще не умел ничего другого… Они построили
город хрусталя. Проходя изгибами анфилад, можно было ограничиваться до тех
пор, пока не попадал в изнанку сути, и тогда уж берегись, ибо кровожадные
Ораты и Хаетсы набрасывались и грозили превратить тебя в пыль, втоптать ее в
небо и, довольные, унестись в поисках новых жертв…
Стеах заканчивал "Книгу героев", Таро достраивал очередной надмирный
комплекс, сгущая стремления и порывы в импульсы созидания и кладя их
готовыми кирпичами в проемы пространств. Кипела работа, все новые проявления
использовались Таро как субстрат форм, и он углублялся все ниже, вскрывая
новые пласты того, что было до времен, но которые были созданы неизвестной
древней силой, о которой они как-то узнали, что она называлась Врагом и не
была в сути вещей, а следовательно не могла быть до времени…
Таро пришел к Стеаху, весело сверкнул взглядом и молвил:
— Пошли! Яма столь глубока, столь бездонна!.. Это интересно до боли в
глазах.
Стеах оторвался от "Книги героев", выпрямился, положил кисть и,
выбросив вверх очередное облако стремлений и порывов, опустился на дно
зрачков Таро:
— Я пишу это, — и указал на подымающееся и рассеивающееся облако, — мир
сей полнится и начиняется тем, что я перевожу отсюда, — и положил ладонь на
центр груди, — книга ведь еще не готова, Таро.
Тот вынырнул из бесконечности друга, отвел взгляд от его сердца,
рассыпал золотой песок самобытности, того, что он есть, по ветру:
— Я тот, кто я есть. — ("пока" — возникло в нем.) — И тот, кто научил
меня отличать себя от другого, ска…-
— …нас никто этому не учил. — перебил Стеах. — Это ведь часть
возможности, из множества которых мы состоим, но никто не заставляет тебя
строить из себя темницу.
— А существует это… — И Таро покрылся панцирем, душным и
непрозрачным. — Видишь меня? А, я тоже тебя не вижу. Здорово?!
— Зачем это? — Стеах впервые видел то, чем он не был.
— Так легче копать вглубь, ничто не мешает… Ну, так ты идешь? Нет
ничего интереснее, как стоять на краю пропасти, ведущей в яростную
неизвестность, о, там молнии и шквалы, сносящие мириады форм и превращающие
их в пыль, но я, Орат, там всесилен.
— Ты Таро!
— Причем здесь верность ?
— Ты Та-… Я не знаю… Вещь сужается… Возможно… Возможно все…
— Пошли!
Они неслись по коридорам, из всех щелей дуло, искрился купол в
необозримой вышине, было свежо, прохладно, тепло и одинаково повсюду.
— О, вот это да! — Стеах задержался у одного из изгибов.
— Пошли, — потянул его Таро, — это слишком мягко и уступчиво, я устал,
когда доделывал этот угол.
— Но здесь прямо-таки присутствует Она… Знаешь, вероятно, я сейчас
войду к Ней, погоди минуту.
— Она ведь так далеко! — Таро не отпускал руку Стеаха, он впервые
осознал, какие они