прихлебывал горячий чай, морща деревенское лицо и прищуривая
глаза. Он их всегда щурил, не понять, из-за чего: то ли всегда улыбался, то
ли пытался понять то, что понимать не дано, но дано видеть, то ли чай был
горяч — два загадочных зверька, прячущихся среди морщин и складок.
— Скоро бичарню снесут. — Буня докурил, раздавил окурок, глянул на
Сааха.
— Плохо…
— Расскажи, где был, что видел. — Пауза.
-… Ты в прошлый раз все пытался "узнать у меня фамилию", а я
"показывал молоток с длинной ручкой"… — Саах запнулся.
— Да. Почему ты так не хочешь об этом говорить? Что за элитная
секретность? Или это не для средних умов?
— Нет, секретность ни причем. Я просто не хочу профанировать то, что
словами не скажешь.
— Что ж я, такой глупый, не пойму, что ли? Ну хотя бы, к чему это
относится, к какой… религии, что ли?
— Нет, дело в том, — вмешался Влад, — что существует определенная грань
понимания, терминология; понимаешь, даже, если бы Саах хотел, он не смог бы
его тебе описать, в смысле — понимание, в одном разговоре…
— И даже не в этом дело. — сказал Саах, — К чему ты стремишься? Какова
цель твоих вопросов? Если — создать в уме еще одну идею, то я тебе в этом не
помощник, уволь. Да это и не получится. Невозможно об этом создать идею,
полностью отражающую реальность.
— А какова твоя цель? — Буня снова закурил, глядя на кончик сигареты;
он мотал на ус, не более.
— Аннулирование себя, — Саах говорил тихо, — отдача Матери; "да будет
воля твоя." Тебя это не устраивает, не так ли? В том и дело, что слова об
этом не отражают всей широты, радости, могущества такой позиции; "да будет
воля твоя". Эти слова профанировались тысячелетиями. Но тот, кто их сказал,
знал свое дело, а тот, кто их познал, молчит. Не секретность, нет. Просто
это неописуемо, вот и все… Для чего ты хочешь узнать? Чтобы говорить
знакомым: "Вот, такой Саах, он то-то и то-то, и он такой да сякой"? Но ведь
я другой, совсем другой. Чтобы нам знать друг друга, нужно осознать в себе
внутреннее существо, свидетеля; а затем в других. А мы говорим на уровне
гордыни, где нет понимания, а лишь умственная рефлексия, как лампочка у
павловской собаки или свет в окне Морри. Я говорю "телега", ты видишь четыре
деревянных колеса, кузов и оси; я говорю "Бог", ты видишь то, чему тебя
научили на этот счет книги или, еще хуже, люди, не знающие о нем; я говорю
"да будет воля твоя", ты видишь догматизм, связанность, фанатизм, то есть
всякую чушь. И не твоя вина, ты ведь не знаешь, что такое полная сдача,
иначе ты бы не спрашивал, а смотрел. Ты пока в своей жизни все делал сам,
своими силами, от своего эгоизма, никогда не полагаясь на высшее, вот и все.
Вероятно, — Саах говорил медленно, — у тебя когда-нибудь возникнет ситуация,
когда ты не сможешь ничего сделать, опустишь руки, обратишься ввысь и… О,
хватит об этом, налей мне чаю.
— … погоди, почему ты прекратил? Доскажи. — Буня склонился вперед,
внимательно глядя в лицо Сааху. Тот встал:
— Пошли прогуляемся.
— А чего, договорите здесь. — Без особой надежды молвил Влад. Но они
уже вышли. Слышен был гул их голосов, когда они проходили под окном. Тина
потягивала чай. Саах молча, стоя у окна, любовался через форточку гигантским
тополем; минут через двадцать они с Буней вышли из-за угла со стороны
магазина и остановились посреди двора, оживленно разговаривая. Саах глядел
сквозь стекло то на одного, то на другого, долго, недвижно, отрешенно,
газовая плита еле слышно шипела, распространяя тепло.
— Как, голова-то прошла? — спросила у Тины мама, входя и вешая сумку с
продуктами на дверцу печи.
— Нет, все еще кружится… Влад, сколько Сааху лет?
— Кто знает, сколько из них мои, а сколько моих в них не вошли. —
задумчиво произнес Саах. — А, впрочем, 27 лет.
— Что?
— Похоже, 27, — ответил, как издалека, голос Влада, склонившегося над
ящиком с инструментом.
— Что?
— Что "что"? — Влад поднял голову.
— Нет. Что-то опять с головой.
— Таблетку принимала? — Мама подошла с пачкой таблеток и стаканом воды.
— Давай! — Тина проглотила зелье, запила, поднялась, огляделась,
потянулась и ушла наверх. Шуршали тараканы под обоями, слышны были на улице
громкие