Мы вышли на знакомую мне до боли поляну, и передо мной открылся мой рай – место, где прошло мое детство. Я направилась к старому дубу, который когда-то был моим убежищем и источником вдохновения. Его могучие ветви раскинулись, словно приветствуя меня, а под его сенью я всегда находила покой. Я приложила руку к шероховатой коре и закрыла глаза. Энергия дерева медленно перетекала в меня, словно старый друг делился своими силами, как в былые времена. Где-то вдали слышался шум реки, напоминая о том, что время неумолимо движется вперед, но здесь, под этим дубом, я чувствовала себя вне времени, словно в безопасности, в своем мире.
– Вот оно, мое место силы, – прошептала я. – Этот дуб был моим единственным другом в детстве. Верным и вечным. Он никогда не предаст.
– Мама, как же тут здорово! – воскликнул мой сын, догоняя меня. Его лицо светилось от восторга. Он подбежал к дереву, приложил ладонь к его стволу и, на мгновение задумавшись, прошептал:
– Мое тело будто бурлит от какого-то прилива магии… Теперь я чувствую себя сытым, и души больше не будут звать меня гулять. Ура, мы дома!
Я улыбнулась, глядя на него, но не успела ничего сказать, как раздался голос Альбуса:
– И это ты променяла меня на какого-то постороннего, на гнома! – сказал он, оглядываясь вокруг с видом строгого судьи, хотя в глазах мелькало восхищение.
– Соплячка Ксюша! Он не посторонний, это мой папа, – резко ответил Никита, оборачиваясь к черту, который по-прежнему был в личине злобной девочки.
– От сопляка слышу, – раздраженно бросил в ответ Альбус и плюхнулся на пень у дерева, сложив руки на груди.
Я уже собиралась вмешаться, чтобы прекратить их спор, но вдруг заметила пенек, на котором сидел Альбус. Сердце сжалось от боли.
– Они… спилили дерево мудрости… – прошептала я, чувствуя, как к глазам подступают слезы. – Я посадила его здесь, когда была еще ребенком…
– За эти семь лет многое изменилось, и, когда мы вернемся в королевство, ты поймешь, что значит «до неузнаваемости», – сказал Альбус, глядя вдаль. Его голос звучал серьезно, но в глазах читался намек на грусть. Затем он вдруг спросил:
– А где наш дурень?