отошла. Ее схватили за плечи и втянули в
толпу. Она спряталась за моей спиной, вцепившись мне в локоть, и я
немедленно расправил плечи, хотя не понимал еще, в чем дело и чего она
так боится. Кадавр жрал. В лаборатории, полной народа, стояла
потрясенная тишина, и было слышно только, как он сопит и хрустит, словно
лошадь, и скребет кюветой по стенкам чана. Мы смотрели. Он слез со стула
и погрузил голову в чан. Женщины отвернулись. Лилечке Новосмеховой стало
плохо, и ее вывели в коридор. Потом ясный голос Эдика Амперяна произнес:
— Хорошо. Будем логичны. Сейчас он прикончит отруби, потом доест
хлеб. А потом?
В передних рядах возникло движение. Толпа потеснилась к дверям. Я
начал понимать. Стелла сказала тоненьким голоском:
— Еще селедочные головы есть…
— Много?
— Две тонны.
— М-да, — сказал Эдик. — И где же они?
— Они должны подаваться по конвейеру, — сказала Стелла. — Но я
попробовала, а конвейер сломан…
— Между прочим, — сказал Роман громко, — уже в течение двух
минут я пытаюсь его пассивизировать, и совершенно безрезультатно…
— Я тоже, — сказал Эдик.
— Поэтому, — сказал Роман, — было бы очень хорошо, если бы
кто-нибудь из особо брезгливых занялся починкой конвейера. Как
паллиатив. Есть тут кто-нибудь еще из магистров? Эдика я вижу. Еще кто
нибудь есть? Корнеев! Виктор Павлович, ты здесь?
— Нет его. Может, за Федором Симеоновичем сбегать?
— Я думаю, пока не стоит беспокоить. Справимся как-нибудь. Эдик,
давай-ка вместе, сосредоточенно.
— В каком режиме?
— В режиме торможения. Вплоть до тетануса. Ребята, помогайте все,
кто умеет.
— Одну минутку, — сказал Эдик. — А если мы его повредим?
— Да-да-да, — сказал я. — Вы уж лучше не надо. Пусть уж лучше он
меня сожрет.
— Не беспокойся, не беспокойся. Мы будем осторожны. Эдик, давай на
прикосновениях. В одно касание.
— Начали, — сказал Эдик.
Стало еще тише. Кадавр ворочался в чане, а за стеной
переговаривались и постукивали добровольцы, возившиеся с конвейером.
Прошла минута. Кадавр вылез из чана, утер бороду, сонно посмотрел на нас
и вдруг ловким движением, неимоверно далеко вытянув руку, сцапал
последнюю буханку хлеба. Затем он рокочуще отрыгнул и откинулся на
спинку стула, сложив руки на огромном вздувшемся животе. По лицу его
разлилось блаженство. Он посапывал и бессмысленно улыбался. Он был
несомненно счастлив, как бывает счастлив предельно уставший человек,
добравшийся наконец до желанной постели.