обесточу.
— А я разве против? Обесточивай, пожалуйста. Хоть весь город.
Тут дверь приемной отворилась, и в коридор вышел Янус Полуэктович.
— Так, — произнес он, увидев нас.
Я почтительно поклонился. По лицу Януса Полуэктовича было видно,
что он забыл, как меня зовут.
— Прошу, — сказал он, подавая мне ключи. — Вы ведь дежурный,
если я не ошибаюсь… Кстати… — Он поколебался. — Я с вами не
беседовал вчера?
— Да, — сказал я. — Вы заходили в электронный зал.
Он покивал.
— Да-да, действительно… Мы говорили о практикантах…
— Нет, — возразил я почтительно, — не совсем так. Это насчет
нашего письма в Центракадемснаб. Про электронную приставку.
— Ах, вот как, — сказал он. — Ну, хорошо, желаю вам спокойного
дежурства… Виктор Павлович, можно вас на минутку?
Он взял Витьку под руку и увел по коридору, а я вошел в приемную. В
приемной второй Янус Полуэктович запирал сейфы. Увидев меня, он сказал:
«Так» — и снова принялся позвякивать ключами. Это был А-Янус, я уже
немножко научился различать их. А-Янус выглядел несколько моложе, был
неприветлив, всегда корректен и малоразговорчив. Рассказывали, что он
много работает, и люди, знавшие его давно, утверждали, что этот
посредственный администратор медленно, но верно превращается в
выдающегося ученого. У-Янус, напротив, был всегда ласков, очень
внимателен и обладал странной привычкой спрашивать: «Я с вами не
беседовал вчера?» Поговаривали, что он сильно сдал в последнее время,
хотя и оставался ученым с мировым именем. И все-таки А-Янус и У-Янус
были одним и тем же человеком. Вот это у меня никак не укладывалось в
голове. Была в этом какая-то условность.
А-Янус замкнул последний замок, вручил мне часть ключей и, холодно
попрощавшись, ушел. Я уселся за стол референта, положил перед собой
список и позвонил к себе в электронный зал. Никто не отозвался —
видимо, девочки уже разошлись. Было четырнадцать часов тридцать минут.
В четырнадцать часов тридцать одну минуту в приемную, шумно
отдуваясь и треща паркетом, ввалился знаменитый Федор Симеонович Киврин,
великий маг и кудесник, заведующий отделом линейного счастья. Федор
Симеонович славился неисправимым оптимизмом и верой в прекрасное
будущее. У него было очень бурное прошлое. При Иване Васильевиче — царе
Грозном опричники Малюты Скуратова с шутками и прибаутками сожгли его по
доносу соседа-дьяка в деревянной бане как колдуна; при Алексее
Михайловиче — царе Тишайшем