Полное собрание сочинений. Том 4

Вопрос, таким образом, в ином: насколько теория соответствует действительности. Следует помнить, что философия говорит не «Так есть», а «Скорее всего», и это «скорее всего» может быть или настолько «скорее», что становится фактом и переходит в собственно науку, или это просто-напросто «может быть», «на вряд ли», и тогда это так и остаётся философией. Критерием же такового отбора может служить, по идее, только верификация. Но зачастую (если не в большинстве случаев) философ смотрит так далеко и говорит о таких нечетких вещах, что ни о какой верификации и речи идти не может. Тогда появляется другой (и, пожалуй, основной здесь) критерий: похожесть на правду. Я полагаю, излишне объяснять, как ущербен такой критерий. Это «похожесть» определяется, прежде всего, социальным мнением, парадигмой (легко может статься, что сегодня это пустопорожняя философия, а завтра откроется такие факты, что она станет едва ли не величайшей и очевиднейшей, а то и вовсе перейдёт в разряд научного знания) и тем фундаментом, на котором строит свои размышления философ. Сейчас, например, теорию Шипова можно запросто назвать философией (а равно и наукой, уж кому как больше нравится), и эта философия очень похожа на правду (приближена к науке), а вот натурфилософия Платона – ну ерунда какая-то. Но что было в раннем средневековье? Платон – едва ли не абсолютно точное знание, Шипова же, будь он там, назвали бы глупцом, а его теорию – ни на что негодной метафизикой. И в виду того, что приближенность к науке, по большей части, не зависит от самого философа (хотя он и может подстроиться), а зависит от мнений других, то к «похожести на правду» (в общественном смысле) философ вовсе не обязан стремиться; достаточно, чтобы он сам верил в свою систему. Если человек верит в бога, и видит его в каждом камне, что ж, и это философия, если, конечно, данный философ свой взгляд более или менее докажет, а не просто изложит свои мысли.