Червивое яблоко
Пролог
Бог, не глядя, погрузил руку в густую листву диковинного дерева, ветка неслышно дернулась, и Он протянул Адаму длань с бледно-зеленым яблоком:
– Отведай, сынок.
Адам нехотя принял выбранный Отцом плод, не спеша повертел его пальцами и, поморщившись, сказал:
– Ева предлагает вкусить даров того древа, что ты запретил, а тамошние яблоки краснее и крупнее. Почему этот?
– Чтобы понять, надо попробовать, – улыбнулся Бог. – Так будут поступать твои потомки, ибо в отсутствие веры остается опыт.
Любящий Отца Адам, не раздумывая, впился зубами в кисло-сладкую мякоть, и в его чреве исчезла добрая половина сочного плода, причем в не разжеванном виде.
– Ты голоден? – рассмеялся Бог, а первочеловек с удивлением уставился на оставшуюся в его руке часть яблока – в самой сердцевине, меж двух косточек, удобно устроился довольно упитанный червячок, пробравшийся внутрь возле самой ножки.
– Ты подсунул мне червивое яблоко, – с возмущением вскричал Адам. – Отец Всевидящий, как ты мог поступить так?
– Это Божья тварь, – Создатель с любовью подмигнул своему прекрасному юркому творению. – И она выбрала себе, а заодно и тебе самый чистый и спелый плод. То, что ты определил для себя как зло, сделало тебе добро, указав на хорошее, безопасное яблоко.
– Я запутался, Отец, – Адам продолжал разглядывать червяка, не зная, глотать вторую половину с ним или вынуть из мякоти Божью тварь.
– Эти сомнения передашь потомкам, – снова рассмеялся Бог. – А червячка вытащи.
…Священник, грузный, краснощекий мужчина средних лет, с уже наметившейся лысиной и крепко обосновавшейся в его легких одышкой, оторвал утомленные глаза от поплывшего текста. Узкое окно его опочивальни, а по совместительству и гостиной бросало на Святое Писание более чем скудные корпускулы света. День выдался пасмурным, а невеселый пейзаж церковного кладбища, куда и выходила «бойница» северного нефа, точнее, его цокольной части, где и обосновался наш герой, был перегружен двумя могучими столетними дубами и даже в светлый полдень не баловал радостным буйством солнечных лучей.
Все это, вкупе с низким сводчатым потолком, готовым вот-вот опуститься на плечи своим непомерным весом, подобно кресту распятия, и разыгравшейся после вчерашних чрезмерных излияний язвы, заставило беднягу раздраженно отодвинуть тяжелую книгу, пачку пожелтевших листов в кожаном переплете и неожиданно для его сана выругаться:
– Черт.
В низкую, почерневшую от копоти свечей дверь бухнули снаружи, да так бесцеремонно, что святой отец снова позволил себе крепкое выражение:
– Черт, кто там еще?
– Это я, ваше преосвященство, – издевательским басом загрохотало из-за двери, и, не дожидаясь приглашения, в обитель священника ввалился Палач, старый друг и верный компаньон-собутыльник, участник вчерашней посиделки за бочонком сладкого гранатового кагора, напитка, над сотворением коего без устали трудились два глухонемых брата-монаха, менявшие рецептуру от раза к разу, не гнушаясь самыми смелыми идеями и добавками.
– Входи, дружище, – охнул священник, потирая через рясу правый бок. – Чем обязан столь раннему визиту?
Палач, здоровый, рыжеволосый малый, с недельной щетиной на бугристой прыщавой роже и узкими, бегающими глазками, плюхнулся на лавку подле хозяина:
– Трое болтаются на городской площади, больше желающих на встречу с Всевышним нет, по крайней мере, на сегодня.
Он весело посмотрел на Священника и, похлопав того огромной ручищей по больному месту, подмигнул:
– Что-то ваша инквизиция обленилась, но я рад выходному.
– Страшный ты человек, – буркнул святой отец, отодвигаясь от товарища подальше. – Не убий, вот заповедь, которая приведет тебя в ад, прямехонько на раскаленную жаровню.
– Не осталось ли у вас, ваше преосвященство, – снова с издевкой парировал Палач, – того чудесного нектара, что смочил наши желудки вчера вечером?
Служитель церкви, перекрестившись на распятие, молча кивнул в угол, где на колченогой табуретке, словно величественный монумент, красовался вожделенный бочонок. Гость, не вставая с места, протянул мачтоподобную руку и двумя пальцами доставил сосуд с вином к столу.
– А ведь вы, святой отец, – произнес он с довольной ухмылкой, примериваясь к пробке (вытащить ее зубами или выбить щелчком), – ровным счетом ничем не отличаетесь от меня, и в кипящей смоле барахтаться нам обоим.
Священник нервно наложил на себя троекратный крест:
– Не выдумывай и не богохульствуй, я не лишаю людей голов и не стягиваю петли на их шеях. Мое ремесло – наставить заблудших на путь истинный.
– А мое – отправлять их в последний, – загоготал Палач и прильнул к бочонку. Закончив работать кадыком, как пожарной колонкой, он придвинул опустошенный на пинту сосуд к собеседнику.
Священник не стал повторять фокуса своего соседа и налил в стеклянный кубок:
– Пустой разговор, я не держал в руках топора, ты – молитвослова.
– Говорю тебе, брат, – Палач забрал бочонок обратно, – нет между нами никакой разницы. Дозволь примерить твою рясу и сам убедись в этом.
Святой отец, отхлебнув из кубка, почесал лысину золотым перстнем, красовавшимся на указательном пальце, и недобро ухмыльнулся:
– Идет, дам тебе рясу, пойдешь в конфессионал и выслушаешь первого пришедшего на исповедь, а заодно и отпустишь грехи ему. После поговорим.
Сказано – сделано. Кожаная куртка, вся в темных пятнах застывшей крови, легла на скамью, а ряса с пухлых плеч святоши перекочевала на широченную спину Палача. Последний, перед тем как выйти из опочивальни, бросил взгляд на свои вещи и обратился к святому отцу:
– Не примеришь?
После чего хохотнул и был таков.
Служитель церкви легко мог дать фору любому базарному пройдохе, такова профессия пастыря, подразумевающая работу с людьми и их грехами. Он вынул из сундука дорожный плащ пилигрима, надвинул на лицо глубокий капюшон и выскользнул следом за собутыльником, только в другую, потаенную дверцу, решив подшутить над простаком и предстать перед ним первым пришедшим исповедаться.
В конфессионале было весьма уютно, по крайней мере, выслушивающему. Палач по достоинству оценил высокий стул с мягким седалищем, такой же «ласковой» спинкой и удобными подлокотниками. Резьбу в перегородке выполнили особым образом, что позволяло разглядывать прихожан, когда те в свою очередь не могли видеть сидящего за ширмой. Комфортно устроившись на новом для себя месте, Палач приготовился ждать сколько угодно, но, о чудо, створка входных ворот скрипнула, и торопливые шаркающие шаги наполнили величественную тишину пространства главного нефа новым содержанием. Калитка исповедальни распахнулась, и на скамеечку присел некто грузный и, судя по запахам, просочившимся сквозь резьбу, после доброй пирушки.
– Назови свой грех, сын мой, – добавив голосу баса, проурчал Палач, еле сдерживая смех.
– Святой отец, – «возмутился» прихожанин, – вы не спросили меня о чистоте помыслов.
– Раз явился сюда, знать, чисты они, – резко перебил Палач (извините, теперь уже священник). – Итак, слушаю тебя, сын мой, и не перебиваю.
Пастырь, в качестве исповедующегося, точно так же, как и его визави, едва сдерживал улыбку:
– Грех мой в том, святой отец, что не могу отличить добро от зла, благое от пагубного, греховное от праведного.
Сделав паузу, он продолжил:
– В сомнениях этих опасаюсь совершить непотребное, приняв сие за благостное, прости меня, Господи.
За свою, хоть и не очень долгую, профессиональную карьеру Палач повидал многих и, надо признаться, весьма достойных, благоразумных и начитанных людей, коих впоследствии, с превеликим сожалением, лишил жизни. Обладая недюжинной, помимо физической силы, памятью, он, «пролистав» в голове последних замученных им философов и вспомнив их реплики на дыбе, подобрал вполне подходящий ответ:
– Если совершенное добро, в понимании одного, оборачивается причиненным злом для другого, с его точки зрения, то законным становится вопрос – а есть ли разница между этими понятиями? – Палач прокашлялся: – Может ли кто-то спасти мир, приняв на плечи свои всю тяжесть грехов его? Этого не удалось Сыну Божьему, Иисусу, несмотря на величие его жертвы. Тогда зачем он, светоносный, ступил на твердую землю и принял крест свой? Что хотел понять (узреть) Отец Небесный, «отдавая» дитя свое на «съедение волкам»? Каков истинный след от жития Христова, когда в память о нем носим мы на шеях своих, как ярмо, символ казни Спасителя?
У Священника за перегородкой отвисла челюсть, а глаза грозились лопнуть прямо в эту самую секунду от волны возмущения, нахлынувшей на него. С трудом справившись с эмоциями, он, сдерживая заикание, пробормотал:
– Святой отец, позвольте, слышать подобное оскорбительно. Иисус, Господь наш, принес в мир любовь, это и есть его след.
Палач хмыкнул, однажды он уже слышал подобный аргумент от Великого Инквизитора в адрес несчастного звездочета, бедного старика с набором стекляшек в берестяной трубе и путаницей в мыслях. Ответ его тогда был следующим:
– То количество любви, которое принес Иисус, в каждом слове и шаге, «компенсируется» и по сей день, начавшись с его казни, через крестовые походы и костры, пылающие во Имя Его. Взойди Иисус на Голгофу на день позже, успей открыть еще одну истину, каких потрясений узнало бы человечество в дополнение к тем ужасам, коими сыто по горло. Не вручил ли Господь через посредника, Сына Своего, острый клинок неразумному дитяте, потомкам Адама, а те, вместо очищения райских фруктов от кожуры (познание через любовь), стали тыкать им друг друга, пуская кровь и отсекая члены.
«Что себе позволяет, богохульник, – начал по-настоящему закипать Священник. – Да будь у меня сейчас, – тут он пожалел, что не прихватил топор палача, – инструмент, я бы немедленно развалил конфессионал и добрался бы до твоей черной души».
– Уяснил ли ты, сын мой, грех свой и понял ли, что его не существует? – пролепетал за перегородкой довольный собой Палач.
А Священник, вцепившись пальцами до бела в скамейку, сделал елейным голос:
– Простите, святой отец, не внял до конца.
Исповедующий поморщился, в голову лезли предсмертные вопли, проклятия, смех сошедших с ума от боли, в общем, всякая ерунда, ничего по делу.
– Святой отец, – поторопил его «прихожанин», и тут Палач припомнил одного поистине интересного собеседника. Он висел на двух железных крюках, зацепленных за ключицы, а под ногами ваш покорный слуга заботливо насыпал тлеющие угли, но при этом колдун, а именно так квалифицировала Святая Инквизиция деяния этого человека, выглядел спокойным, даже беспечным и, разговаривая на понятном языке, вел совершенно непостижимые речи. Палач, как смог, воспроизвел его тираду:
– Иисус Христос в качестве потенциала энергии, по сути, – отражение потомков Авеля, «не рожденного» человечества, отблеск луча возможного эволюционного развития душ на Земле, сделай они иной выбор, материализовался перед Каиновым семенем, существующим человечеством, которое по обыкновению (гену, заложенному в нем) уничтожило (распяло) Спасителя физически и отвергло сознанием как инородную среду. Но тем не менее Иисус, носитель энергии Авеля, оставил ее «ростки» в сознании «живущих во тьме» для передачи потомкам. «Каин» отныне носит распятого «Авеля» не только на шее, но и в сознании.
Священник в маске исповедующегося начал чувствовать себя крайне неуютно. Пухлые пальцы его судорожно сжимались, а в горле клокотал искренний богословский гнев:
– Но, святой отец, церковь учит нас другому, и если я правильно помню, давеча вы сами определили подвиг Христа, Господа Нашего, несколько иначе.
Лжеприхожанин с каждой фразой повышал голос, не в силах сдерживаться более.
Палач, напротив, воспроизведя в уме подробности того допроса, совершенно спокойно продолжил излагать чужие мысли:
– Господь Бог наделил душу человека частицей Себя, Сын Его, Христос, согласно принципу подобия, одарил сознание человека частью своего (Христосознания), непроявленной энергией Авеля. В этом и заключалась основная задача его прихода на Землю. А памятуя о соответствии малого и великого, возникает логический (опять) вопрос: для чего же человеческая душа спускается в плотный план раз за разом? Какова ее миссия? И какого дара ждут от нее? Если Бог отдал всего себя, а Сын Его – свое сознание, то что имеешь ты, человек, для «упаковки в подарочную коробку»?
Окончательно взбешенный подобными речами от «убийцы», да еще произносимыми мерзким нравоучительным тоном (надо отметить, Палач прекрасно вошел в роль и получал истинное наслаждение от самого себя в качестве священника), Священник засунул полу плаща в рот и, сжав ее зубами, застонал в бессилии.
Не ожидавший такой реакции прихожанина, Палач встрепенулся:
– Прости, сын мой, не могу разобрать. Ты что-то хотел спросить?
Священник выплюнул вонючую ткань изо рта и нервно выкрикнул:
– Очень познавательно, продолжайте.
Палач за перегородкой довольно кивнул головой:
– В общей системе познания Богом самого Себя всякое существо любым своим деянием или помыслом (кто наделен соответствующей способностью) встраивает необходимый и обязательный элемент в ее (системы) развитие, вне зависимости от понимания правильности или неправильности сотворенного – нет ни добра, ни зла, есть Бог. Вряд ли проповедовавший любовь Иисус догадывался о последствиях речей своих в качестве возникших позже Крестовых походов, он творил должное Здесь и Сейчас, то, что было в его силах. Иуда, указавший на Учителя, для Творца всего лишь один из цветков, распустившихся на поле Его бытия, но для человечества – символ предательства, то есть зло. При этом большинство из воплощенных и воплощавшихся душ в той или иной степени примеривали на себя одежды Искариота, и в их карманах довольно явственно позвякивали монеты, числом тридцать, конечно.
Священник, не понадеявшись на плащ, укусил себя за руку, слезы брызнули из глаз, а Палач тем временем продолжил:
– Но если нет разницы между добром и злом, значит нет ни добра, ни зла? – Снова в точку, – он словно разговаривал сам с собой. – Есть шаги, складывающиеся в Путь, есть направление Пути (в гору, вверх или под гору, вниз). В дуальном мире важным является куда ты движешься, а не как. Благими намерениями выстлана дорога в ад, эту формулу ввел в обиход Антимир.
– Святой отец… – Священник, багровый, как лик закатного солнца на ветреную погоду, уже просто прошипел: – Давайте закончим исповедь, я совершенно выбился из сил.
В некотором роде, это была правда. Служитель церкви, богослов и проповедник вынужден был теперь, поддавшись искушению обмана, выслушивать речи богохульника без возможности открыться наглецу и наказать его самым строгим образом, начав с банального мордобоя (тут шансы святого отца невелики) до предания Палача анафеме.
Палач, естественно, не догадываясь о мыслях своего визави, слегка повысив голос, произнес:
– Не торопись, сын мой, я не закончил. Направление выбирает человек, Господь «обеспечивает» подъем исключительно благими намерениями, как и следит за тем, чтобы дурные помыслы формировали ступени, ведущие вниз.
– И как знать, определить и понять благо, если нет у него различий с не-благом? – сдался Священник, хватаясь за сердце.
– А вот здесь мы и подходим к смыслу воплощения души на физический план. Еще раз, Бог поделился собой, сын, сознанием, а человеку надобно отдавать деяния, и физические, и тонко-плановые мысли-образования.
– Отдавать кому? – прихожанин беспощадно грыз ногти и морщил лоб.
– Богу, естественно, – воскликнул Палач. – Возвращая за дарованную Свободу Выбора ее плоды, источник Познания.
Он на мгновение остановился, перед глазами совершенно отчетливо появилась картина: свинец расплавлен, и в чугунном котле его жидкий глянец отражает прыгающий свет от факела, воронка приготовлена, и колдун, странный человек, прекрасно понимая, что произойдет через секунду, с улыбкой говорит ему: «Несколько слов, дорогуша, а потом я с удовольствием глотну твоего напитка…»
– Сын мой, – Палач постучал пальцем по перегородке, – всего несколько слов, и ты можешь идти, я отпущу тебе твой грех.
– Да, святой отец, – коротко прохрипели внутри исповедальни.
– Итак, сын мой, не стоит обольщаться на кажущуюся вседозволенность такого бытия, с дарованного в пользование фруктового сада (Рая) можно снимать урожай спелых яблок, коими пользуясь, процветает и Бог, и его помощник, либо «дожидаться» падения и приносить Творцу разваливающееся в руках зловонное гнилье. Бог способен переварить без вреда любой яд, а вот нутро помощника может и не справиться с отравой. Взгляни на жизнь свою, прекрасная Частица Бога, какова она и каков в ней ты, ответ подскажет путь, поднимаешься ли ты в гору, или, о ужас, несешься вниз.
Створка конфессионала глухо хлопнула, и торопливые, неверные шаги к выходу отчеканили по стенам главного нефа пугливое эхо.
Палач, выждав с минуту, не появится ли кто еще, осторожно выглянул наружу и, улыбаясь, направился к другу-Священнику рассказать о первом грехе, отпущенным им незнакомцу, путавшему местами добро и зло.
Эпилог
– А на том, запретном древе есть червивые плоды? – Адам от нетерпения задрожал и покрылся испариной.
– Нет, – Бог был немногословен.
– Почему? – не унимался Адам, поглядывая в сторону раскидистой яблони, под сенью которой смиренно ждала Ева.
– Плод познания – индивидуальный выбор, – не совсем понятно для Адама ответил Бог. – Без подсказок, даже от червяков, и подталкиваний. – Творец бросил взгляд на прятавшегося в траве Змия.
– А Ева, ведь она… – начал Адам, пытаясь сказать Отцу, что его склоняют нарушить запрет.
– Как червячок, – неожиданно улыбнулся Бог. – Пожалуй…
Он задумался на миг, и лик Его, сияющий и без того, вспыхнул еще ярче:
– Вот вы и определили схему своего мира.
Адам ничего не понял из сказанного, но с надеждой в голосе спросил:
– Так я могу вкусить тех плодов?
Бог, уже не сомневающийся в содеянном, молча кивнул головой.