Толмач
Он таким родился. Едва веки его, освободившись от верникса, открыли взору измученное неимоверным напряжением, раскрасневшееся, мокрое от пота, но улыбающееся, счастливое лицо женского существа, как через пульсирующие складки родничка в удивленное произошедшими метаморфозами сознание проник голос:
– Ты на месте.
– Кто ты? – спросил он у голоса.
На человеческом языке вышел нечленораздельный крик, негромкий, нерешительный, более походивший на хныканье, чем на требование. Находящиеся поблизости люди заулыбались, а та, что носила его до сего дня в своей утробе, прижала к груди и принялась касаться губами его лба, носа и щек, при этом все издавали странные, невнятные звуки, которые ему еще предстояло познать, а в голове прозвучало ясно, отчетливо и понятно:
– Я твой Хранитель.
Много лет спустя он поинтересовался у голоса:
– Почему я слышу и тебя, и всех остальных, а они только себя?
Ответ родился внутри, впрочем, как и всегда, незамедлительно:
– Люди потеряли ангельский язык, еще со времен Вавилона, ты – нет, а почему, я не знаю.
Когда родители дали ему земное имя, Хранитель рассмеялся:
– Как будто створки Райских Врат бухнули на ветру друг о друга.
– Но ведь оно что-то обозначает? – предположил носитель столь «громкого» имени, немного обидевшись на ангела.
– Тебя назвали в честь прадеда, а он был… – захохотал Хранитель, но, спохватившись, вовремя осекся: – Мои коллеги, приглядывающие за твоим отцом и матерью, предлагали нужные варианты, но увы…
Однажды на прогулке в жаркий летний день вдоль ленивой и вертлявой реки, сидя на плечах папеньки, а отроду ему было тогда без малого пять годков, глядя на прыгающих с берега в прохладную воду мальчишек, он вдруг вытянул руку в сторону одного из них, отошедшего чуть дальше от своих товарищей, и готовящегося нырнуть в незнакомом месте:
– Там коряга, она убьет.
Ребенок просто повторил то, что прозвучало в голове мгновением ранее. Отец, удивленно вскинув брови, переспросил:
– Что ты сказал?
В этот момент мальчик, легко оттолкнувшись от травяной кочки, прыгнул в речной поток. Потом была суета, крики, взрослые и дети бросились вытаскивать из реки безжизненное тело со свернутой шеей и застывшим, обескураженным взглядом совсем юных, небесно-голубых глаз.
Папенька, сняв сына с загривка, сел перед ним на корточки и прошептал, пораженный случившимся и слышанным:
– Кто же ты?
Голос Хранителя, там, за лобными долями, спокойно, как это принято у ангельской братии, произнес:
– Толмач.
Мальчик, пожав худенькими плечами, ничего не сказав, обнял отца за шею.
Я встретил его совершенно случайно, так обычно оцениваются любые незапланированные события, которые позже, по истечении некоторого времени, осознаются подарком судьбы, вымоленным у провидения теми глубинными душевными переживаниями, что составляют основу бессонных ночей, сердечной боли и бессмысленной, вечно не к месту, меланхолии. Он просто оказался рядом, на отхлестанной по всем своим деревянным ребрам занудами-дождями старенькой парковой скамейке, словно порыв холодного, недружелюбного осеннего ветра, заставившего меня на миг прикрыть глаза, заодно с пожелтевшими листьями принес на своих плечах, возможно, в качестве компенсации за не слишком тактичное поведение, этого удивительного собеседника.
– Итак, – без расшаркиваний, наплевав на этикет и не желая представляться, произнес он, едва я разлепил веки, – вы писатель.
– Нет, – я удивленно вытаращил глаза на возникшего из ниоткуда соседа.
– Но ведь вы запишете наш разговор.
Мне показалось, легкая усмешка тронула выразительные, даже могло показаться, обработанные карандашом губы незнакомца.
– Вовсе нет, – возразил я, подумывая, не подняться ли мне и не оставить любителя поговорить наедине с собой. – Да и с чего вы решили, милостивый государь, что меж нами может состояться какая-нибудь беседа.
– Она уже состоялась, – не смутился незнакомец и расправил «подведенные» губы в ослепительную улыбку.
– Эти три ничего не значащие фразы не в счет, – я отпрянул от впившихся в спину деревянных ребер, собираясь подняться и уйти.
Мой улыбчивый собеседник закатил глаза и обратился к висевшей над нами, готовой вот-вот разразиться мелким, колючим дождиком туче:
– И этот не желает.
– Не желаю чего? – раздраженно кивнул я незнакомцу. – И прекратите пялиться на небо, когда разговариваете с человеком, сие верх неприличия.
– В нашем разговоре участвуют трое, – спокойно парировал загадочный человек. – Не вижу нарушения этикета.
– Уж не тучу ли вы записали к нам в компанию? – мне и впрямь захотелось встать и прямо таки позабыть о приличиях, коими я дорожу с младых ногтей, ретироваться из этого места, хоть и с позором, но быстро.
– С нами ангел, не туча, – не снимая с лица улыбки, незнакомец приветственно помахал рукой куда-то вверх.
– Что за ангел? – застонал я, будто резкая зубная боль вдруг посетила меня нежданно-негаданно.
– Ваш Хранитель, – прозвучал как гром среди ясного (сейчас, правда, было пасмурно) неба ответ.
– И вы способны беседовать с ангелами? – меня перекосило так, словно вся челюсть подключилась к пытке.
– Сколько себя помню, – совершенно серьезно отозвался мой собеседник. – Я толмач. Хотите знать, что прямо сейчас говорит вам ваш ангел?
Я, обескураженный, молча кивнул головой, мое тело, еще молодое, странным образом обмякло, а ватные ноги не желали двигаться ни быстро, ни с позором. Незнакомец нахмурил лоб, понимающе покачал головой, глядя на тучу, и выдал:
– В плотный план, как на подготовленную пашню, бросает Господь Бог семя свое, душу человека, в надежде, что поднимется и расцветет прекрасное древо Христосознания. Но только ли внешние факторы – засуха, наводнения, вредители и, напротив, благоприятные условия будут влиять на росток или феномен гена Всевышнего не в простом копировании, но, возможно, в самостоятельном выборе развития генезиса душой?
– Мой ангел, – усмехнулся я, – похоже, из профессорской семьи, да только я хоть и не совсем дурак, но…
– Но ты ничего не понял, – рассмеялся сосед по лавке и, взглянув наверх, развел руками: – не понял.
Шевеление бровями и губами повторилось вновь, и через несколько мгновений ушей моих достигла свежая порция откровений от Хранителя:
– Господь понял, догадался, определил, решил, что развиваться Он может только за счет деления себя на многие части, ибо каждая такая часть способна выбирать свой Путь развития, а собрав их вместе, Творец получит эволюцию Самое Себя.
– Обалдеть, – вырвалось у меня.
Толмач, не заметив сарказма, кивнул туче:
– Теперь понял.
– Да ничего я не понял, – мои ладони хлопнули по коленям, возможно, излишне сильно.
– Не кипятись, – успокоил меня собеседник. – Никто никого не понимает, даже люди, говорящие на одном языке, и те…
Он замолчал, припоминая что-то свое, наболевшее или уже отболевшее, но эхом отражающееся до сих пор на его смуглом, с правильными чертами лице. Тишина в нашей компании держалась несколько минут, потом толмач вздрогнул, как-то неестественно дернулся, будто судорога пронзила все его тело, и негромко произнес:
– Послушай-ка, что я узнал от них. Ангел не может понять, отчего столь простая Божественная наука, как любовь к ближнему, становится непостижимой к исполнению душой, стоит ей обрести человеческое тело, поелику сам не лишен ни глубиной памяти, ни близкого присутствия Света Его, ни чистого осознания себя как Части Мира. Даже Эго-программа, пребывающая в светящемся крылатом «теле», не оказывает такого порабощающего воздействия по причине ее утонченности и отсутствия дополнительных, вспомогательных тел (ангелы лишены за ненадобностью в тонких мирах эфирной и эмоциональной оболочек). Человеческое существо в свою очередь «глухо» к воззваниям ангельского мира по причине неимоверного количества искусов и терний, свойственных физическому плану, и руководящей роли в нем Эго-программ. Занятые добыванием хлеба насущного редко поднимают взоры к Небу, а кому хлеба «достались», как манна небесная, озабочены сохранением имеющегося, желательно в собственных закромах.
Закончив, он обмяк и сгорбился, я понял, что подобные знания, носимые в себе, тяжкий груз, и… мне стало жалко толмача по-человечески.
Обняв собеседника за плечи, я участливо спросил:
– Язык ангелов, он какой, сложный?
Толмач благодарно улыбнулся, собираясь с мыслями, он поерзал на скамейке (все-таки неудобная она, долго высидеть на столь редко набитых рейках было сложно), потянул носом, зачем-то размял пальцы и, повернувшись ко мне лицом, глаза в глаза, сказал:
– Ангельский язык – это не фонетика, лексика и грамматика неведомого плана и толка, это энергия сознания, способ создания мыслеформ определенной чистоты и частоты. Ангелы не говорят (как это понимает человеческое существо), они мыслят на расстояния, и именно такую форму общения «отнял» Создатель у людей, в разнузданности своего совокупного Эго взявшихся за Вавилонский Исполин (сотворение антитезы Богу, в отличие от Люцифера, не основанной ни на чем, кроме детского любопытства вкупе с такой же неоперившейся самостью).
– За что и поплатились, – вставил я в образовавшуюся паузу, – потерей Рая.
Толмач бросил взгляд вверх, я понял этот жест.
– Хранитель что-то хочет сказать?
Мой сосед кивнул и, слегка напрягшись, продолжил:
– Потерянный Рай не сад фруктовых деревьев, правильно высаженных флоксов и ровных дорожек из речной гальки вокруг чудесных фонтанов, изливающих из открытых рыбьих ртов потоки Живой Воды. Утраченный Эдем – это Христосознание, чистота помыслов, прямодушие и жертвенность. Вавилонская Башня не поднимала к Небесам, а низвергала вниз, ее «строительство», по сути своей, и было «изгнанием из Рая» совокупного Адама, человечества, окончательно выбравшего в качестве путеводной звезды голос Эго.
– Я думал, он – профессорский сынок, – я подмигнул толмачу, – а он, мой ангелок, сам профессор.
– Магистр, – коротко бросил без тени улыбки на лице сосед.
– Ого, – присвистнул я. – В таком случае что посоветует Магистр и по совместительству Хранитель своему подопечному, чтобы тот разорвал наконец, так сказать, замкнутый круг?
Про себя я подумал: ну, давай, толмач-хохмач, погляди на тучу, поплюй на ладони да и придумай чего-нибудь позаковыристей. Как ни странно, мой сосед так и поступил, задрал голову, почесал ладони и заголосил, как молодой сельский поп:
– Можно ли запрыгнуть на Голгофу (войти в Христосознание мгновенно, Здесь и Сейчас)? Для подавляющего большинства вряд ли, эго не уступит ни пяди своего пространства. Можно ли повторить Путь Христа и осилить подъем на вершину мелкими шагами, да еще и с крестом на спине (подтверждать сознательную приверженность Христу каждую секунду бытия)? После Иисуса никто не поставил подпись под таким Контрактом.
Как же тогда попасть туда, на вершину, душе, приходящей в Божий мир ровно за этим?
Рассказчик вытаращил на меня серые глазищи, и взгляд его, растворив склеру, разметав радужку и пробив хрусталик, завладел зрительным нервом, лишая меня воли к сопротивлению и обеспечивая ему, незваному гостю, доступ ко всем моим помыслам. Вопрос «и как же» кляпом застыл во рту, а он, властитель моего разума, ядовито продекламировал:
– Через «двойника». Если Эфир «привязан» к физическому телу, а им, как уже понятно, управляет Эго из Ментала, что, в свою очередь, определяет «линию поведения» Каузала, стало быть, остается единственное «свободное» тело, не считая Высших, – Эмоциональное (внутренний ребенок). Вот его и следует отправлять на Голгофу, оно способно, в рамках одного воплощения, совершить подъем и… вознесение. «Матрешка» человеческих тел, измененная подобным образом, формирует новое сознание души, близкое к проявлению Христосознания в человеческом облике на физическом плане.
– Интересно, – я почесал затылок, пытаясь избавиться от беспокоящего зуда в голове. – Сейчас ты произнес его (ангела) слова или говорил от себя? Вы, переводчики, те еще жулики, кто тебя проверит.
– Только ты сам, – толмач загадочно улыбался, и его блаженная физиономия заблестела под редкими лучами пробивающегося сквозь сизо-серую пелену солнца. – Скажи себе: «Внутренний ребенок», запомни образ, который придет тебе на ум. Воображение, даже самое скудное, подарит весьма яркую картинку, и… оно не ошибется. То, что предстанет перед внутренним взором, и есть образ вашего тела эмоций.
– А что дальше?
– А дальше, как в обычной жизни, он – ребенок, вы – ответственный взрослый. Одевайте, кормите, воспитывайте, в общем, меняйте его внешний вид, подобная «операция» на тонком плане вам по плечу, и цвет глаз, волос, и пухлость щек приобретут желаемые вами пропорции, но главное, чтобы все изменения привели его на Голгофу.
– Ага, сразу понятно, кто говорит, – радостно вскричал я, ухватившись за поразившую меня догадку. – Послать на погибель собственное дитя может только существо, не способное иметь потомство.
– Кстати, – отозвался толмач, прислушиваясь к себе (явный признак перевода, а не собственных измышлений). – Обратите внимание на пол своего «внутреннего ребенка», не различается ли он с вашим теперешним (то, кем вы воплощены). Совпадение укажет на эмоциональную резкость, негибкость, несовпадение – на чрезмерность эмоциональных выплесков, что, в свою очередь, определит путь подъема «двойника» на вершину. У Христа «внутренний ребенок» был существом бесполым, ангелом, отсюда скоротечность восхождения (всего 33 земных года) и при этом тяжесть (испытание унижением и физическими страданиями).
«Ну, положим, у меня не сошлось», – подумал я, отрывая зад от впившихся в ягодицы деревянных реек. Мой Хранитель «услышал» эти мысли и, естественно, через толмача-соседа ответил:
– Не совпавшему двойнику свойственна безоглядная вера, которая способна скорый подъем обернуть еще более быстрым падением. В этом случае Телу Эмоций не стоит слишком восторженно принимать «поставленную задачу» и, взвалив на себя несоразмерную ношу, тащить ее в гору – не достигнув вершины, «дитя» упадет, придавленное крестом. Воспитание такого подопечного надобно проводить, придерживая рвущиеся наружу чувства, стоящее успеется, ложное рассеется, вот его девиз, только не забывайте глубоко дышать.
«Хорошо излагает», – подумалось мне не без гордости за своего ангела, а толмач продолжил:
– Совпавший двойник вряд ли захочет покидать эмоциональную крепость, за ее стенами он может крушить от ярости, впрочем, как и от восторга, разницы никакой, старинную мебель и бить антикварную посуду, но ни один звук не перелетит крепостной ров. На Голгофу такой «персонаж» пожелает затащить не только крест, но и весь замок с подъемным мостом и сторожевыми башнями. Здесь необходима «волшебная дудочка», отпирающая засовы и выманивающая наружу затворника. Каждый пусть похлопает себя по карманам, нужный инструмент в одном из них, Творец позаботился об этом, отправляя чистую душу на грешную землю.
Я невольно вдарил обеими руками, вдруг и впрямь, пока мы трепались тут, в парке на скамейке, кто-то, Великий и Всемогущий, подложил нужную отмычку.
От сдвоенного хлопка в тучах образовался приличный разрыв, и солнце, обнаружив его, тут же вылило на меня столь яркий пучок света, что пришлось зажмуриться, всего на секунду, но этого оказалось вполне достаточно, чтобы мой собеседник, толмач-хохмач, неожиданно исчез, как и появился, без прощания, по-английски, молча и… навсегда.