Из нашего метода объяснения становится, наконец, понятным, почему мы до сих пор не смогли представить мораль и естественное право как науку, то есть как устоявшуюся, признанную и единую систему, состоящую из универсальных принципов. Моральное чувство, посредством коего только долг и право до сих пор безошибочно объявлялись и которое до сих пор составляло единственное истинное основание для убеждения в реальности и действительной природе объекта морали и естественного права, всегда будет оставаться непогрешимым следствием практического разума, но в то же время должно оставаться непонятным до тех пор, пока не будет раскрыт особый характер практического разума, пока не будет полностью раскрыт, разработан и прослежен до общих принципов особый характер сего разума, то, что отличает его как от рассудка, так и от чувственности, и то, что принадлежит ему, как «мыслящему и действующему разуму, как в общем, так и в особенном его отношении». До тех пор каждое фундаментальное понятие морали и естественного права будет более или менее неопределенным и произвольным, и постольку не пригодным для первых общих принципов науки. Оно покажет свою нечеткость и произвольность, поскольку может иметь различные толкования, и удовлетворит только одну из сторон знатоков и последователей предполагаемой науки. Существует столько же основных концепций объекта морали и естественного права, сколько основных метафизических систем.
Я едва ли знаю что-то более непоследовательное, чем протесты многих моралистов и учителей естественного права против метафизики, из коей они должны черпать свое знакомство с активной причиной чувства долга и права, если они не хотят признать свое незнание сей причины и, следовательно, объявить свою фундаментальную концепцию права беспочвенной или непонятной. Пока эта метафизика, как якобы наука о вещах в себе, будет запутывать даже лучшие умы, до тех пор разуму будет позволено получать закон моральных действий не из своей собственной деятельности, а из вещей в себе; и сей закон будет допускать столько толкований, сколько существует и может существовать доктрин о природе сих вещей. Но ни в одной из них не будет мыслима самодеятельность разума, его практический закон и свобода воли, которые вместе являются характерными чертами морали и активной причиной чувства долга и права; они будут прямо отрицаться в одних, но утверждаться в других пустыми словами, противоречащими основным понятиям. Мораль и естественное право не смогут стать наукой, то есть состоять из универсальных принципов, доктрин и следствий, пока великая проблема закона и свободы воли, которую одна часть современных философов считала неразрешимой, а другая – давно решенной, не будет не отменена, а скорее, – предположенная решенной, – будет решена к общему удовлетворению всех будущих самостоятельных мыслителей, и философия из совокупности бессвязных и противоречивых мнений превратится в единую возможную и реальную строго научную систему; условие, в реальной возможности коего при нынешнем состоянии нашей научной и нравственной культуры, конечно, легче усомниться, чем ее постичь.