Достаточно рассудка, чтобы признать нравственность как средство к счастью, ибо самые чистые, самые продолжительные, самые благородные удовольствия проистекают из нее, ибо она оказывает самое решающее влияние на всю жизнь и ибо она есть единственное условие благополучия, зависящее лишь от нас самих, – как первое и самое благородное средство к счастью. Но сие же есть и достаточная причина для того, чтобы неверно оценивать нравственность по тому самому признаку, по коему, как нам кажется, мы можем наиболее точно ее распознать, и принижать ее основания, возвеличивая ее последствия. Достаточно оснований полагать, что она, бесспорно являясь самым благородным средством к счастью, не может иметь иной и более высокой цели, – что влияние нравственного закона на благосостояние составляет последнюю и надлежащую причину его обязательной силы, и что воля, повинуясь ему, не может иметь перед глазами ничего, кроме сего влияния.
Таким образом, закон, обязанный своим великим и решающим влиянием на счастье именно тому обстоятельству, что, будучи законом практического разума, он необходим лишь сам по себе и независимо от санкции побуждения к удовольствию, – был подчинен сей санкции; и нравственное расположение, из коего счастье проистекает лишь в той мере и постольку, поскольку в нем самом свободная воля определяет себя к действию согласно закону, – под именем стремления к счастья, смешалось с простым самолюбием и эгоистическим благоразумием. Так мораль получила утомительное название «учение о счастье», коим многие известные писатели не только считают нужным обозначить ее наиболее определенно, но и воздают ей честь.
При сем было забыто, что основание и приумножение счастья, кое никоим образом не может быть помыслено независимо от внешних обстоятельств, действительно является естественным следствием нравственного поведения при условии этих обстоятельств, но отнюдь не непосредственным и абсолютно необходимым следствием без сего условия. Счастье, если под ним понимать состояние настоящей жизни (не исключая, таким образом, и будущего), вытекает из нравственности только тогда и в той мере, в какой – не просто даны внешние факты опыта (без коих никоим образом нельзя представить себе сохранение и хотя бы сносное состояние физического существования), но также тогда и в той мере, в какой верны суждения рассудка, посредством коих определяется применение морального закона, самого по себе непогрешимого, к отдельным случаям: то есть, если никакие неверные посылки не подпадают под ваш непогрешимый приговор, коий практический разум объявляет через нравственное чувство; если свободное действие не просто практично, но и теоретически разумно, не просто нравственно, но и благоразумно, и, следовательно, не исходит ни из какой ошибочной посылки. Именно эта неоспоримая незаменимость благоразумия, которая одна может предотвратить, чтобы одно и то же действие было практически необходимым и теоретически невозможным для разума, внутренне добрым и внешне порочным, святым и глупым, и из коей наиболее ярко вытекает важность научной культуры по отношению к нравственной культуре, – стала причиной того непонимания, по коему мудрость, или моральное благоразумие, путали с благоразумием вообще, правило применения морального закона, предполагающее опыт и теоретический разум, считали самим моральным законом, который не зависит ни от того, ни от другого, а мораль и право искали и находили в простом хорошо понятном собственном интересе (который, конечно, не может им противоречить, но и оправдать их может не в меньшей степени).