То обстоятельство, что эта система выводит долг и право из импульса, который можно лишь принять за факт и не объяснять далее, который можно характеризовать только его последствиями, а не постигать его причину, который можно воспринимать лишь через чувства и не сводить к понятиям, – сделало её либо подозрительной, либо неприятной для большей части немецких философов. Тем не менее, её следовало бы рекомендовать тем более в Германии, чем больше было неудачных попыток, с помощью которых наша философия, или, скорее, наши философии, пытались объяснить причину морального обязательства, и чем естественнее, при таком большом количестве взаимно противоречивых мнений по одному и тому же вопросу, должно было возникнуть предположение, что этот вопрос должен содержать нечто необъяснимое. Но о необъяснимости этой причины эти философии не имели отчасти никакого представления, отчасти лишь смутные подозрения, но, конечно, никакой определённой концепции. Наши догматические метафизики считали своим профессиональным долгом объяснить всё, не исследовав предварительно и не согласовав между собой, что вообще можно объяснить; – а наши популярные философы полагали, что стали мудрее, оставив нерешённым всё, в чём они подозревали нечто необъяснимое, или, что было для них не менее важно, где они сталкивались с трудностями. Одни считали, что в состоянии понять всё с помощью закона противоречия; другие, руководствуясь здравым смыслом, не желали понимать ничего, о чём бы этот оракул ничего не изрёк.
К счастью для чувства долга и права, оно оказалось в ряду изречений здравого смысла, которые следует принимать без дальнейшего исследования, или, как предпочитают выражаться, без размышлений; но вскоре его стали рассматривать как путаную идею, которую можно разрешить в ясные [понятия] по закону противоречия.