При таких обстоятельствах репутация истории возрастает в той же пропорции, в какой падает репутация метафизики, причём они никогда не противопоставлялись друг другу так резко – не только в отношении их объектов, но и в отношении их достоверности, полезности и влияния. Профессиональные философы возводят историю на трон бывшей царицы наук и воздают ей дань уважения также от имени философии, как истинной науке о первых основаниях всего человеческого знания. «Природа, – говорят они, – которая всегда остаётся одной и той же и всегда согласна с собой, в то время как метафизика получает новую форму от каждого своенравного мыслителя и беспрестанно спорит со своими адептами, – природа есть истина, которая так же мало открывается чистому разуму метафизика, как и грубой чувственности неразумного дикаря. Она громко и внятно говорит голосом истории, через которую она призывает здравый смысл вернуться с пустых просторов спекуляции на арену реального мира, где она раскрывает свои законы – единственные, которые могут быть названы всеобщими принципами, – через свои творения и действия».
Но как бы единодушно наши философы-эмпирики ни ссылались на природу и историю, о чём бы они ни говорили, как о важной для человечества задаче, они едва ли могут прийти к согласию между собой, когда им приходится отвечать на вопрос: что они понимают под природой и в какой области истории следует искать данные для решения такой задачи? То есть когда они не могут ни уклониться от этого вопроса с помощью искусного оборота речи, ни, как это обычно бывает, отмахнуться от него как от метафизического умствования.
Лишь немногие из тех, у кого так часто на устах слова «природа» и «история», задумываются об их значении. Они находят это тем более излишним, чем привычнее для них стали эти слова, двусмысленность которых так удобна для тех, кто привык задействовать более память и воображение, нежели разум. Тот, кто разучился мыслить из-за неумеренного поиска и накопления материалов для мысли, хватается непосредственно за природу или, вернее, за своё смутное представление о ней, которое всегда достаточно обширно и неясно, чтобы вместить и скрыть любое противоречие, которое хочется втиснуть в его рамки, – касательно тех оснований видимости, которые он не может извлечь из собранных им материалов с помощью любого из своих пяти чувств.