В этом восхищении к Голгофе многие исследователи жизни святителя видят западные черты. «Мистика святителя Тихона иногда приближается к западной, но, по существу, она вся светится тем, что присуще восточно-христианской мистике», – пишет протоиерей В. Зеньковский35. Его видения – это созерцание Христова света в мире, это зримое проникновение мира горнего в сей дольний, свидетельство действительности того, о чем свидетельствует святитель в своих писаниях. «Во всем этом уже чувствуется свобода церковного сознания от плена миру, – это уже путь духовного делания в мире, путь к преображению (а не к освящению) мира»36.
«Блажен, кто бдит и ожидает часа смертного!»
(Письма Посланные, 45)
Святитель помнил о смерти всегда и советовал другим держать в памяти неизбежный конец. «У него всегда первые мысли и разговоры были о смерти, для чего и написана была у него картина, на которой изображен сединами украшенный старец, лежащий во гробе, в черном одеянии; картина прибита была на стене у ног его; тут же у кровати стоял аналойчик деревянный, на котором лежали книги»37. В своих творениях святитель смертью поверяет все человеческие дела, которые в свете вечности являют свою истинную ценность. «Тебе гроб готовится един и земли только на сажень: куды слава и честь твоя снисканная подевается? Кончится все, как и житие твое. Внегда умрети ему, не возмет вся, ниже снидет с ним слава его (Пс. 48, 18). Почто же тое искать, что ничто же есть противу спасения, и почто за тем гоняться, что, как тень, от нас отходит? Пришлецы и странники есмы на земли чужой. Отечество наше не здесь, о христиане!» (Письма Посланные, 11).