– Ах, юный друг, ты не понимаешь сути. Твои ощущения – лишь «инобытие» Абсолютного Духа, лишенное самостоятельного значения. Реальность укореняется в разуме, который существует вне тебя.
Максимка нахмурил брови:
– Но как же можно игнорировать то, что я чувствую? Разве это не может быть истинным?
Гегель посмотрел на Максимку с легким снисхождением:
– Твой личный опыт – лишь тень. Ты еще не созрел для постижения высшей истины. Когда-нибудь ты поймешь, что субъективное – лишь смутное отражение подлинной реальности.
– Сам ты не созрел! – вспыхнул Максимка, его голос походил на неожиданные раскат грома на ясном небе. – Я слушал тебя, ты ни с кем не соглашаешься, всем противоречишь! Если твоя философия требует противоречий, то это философское днище!
Гегель наблюдал за кипящей душой юноши и лишь усмехался. В этой усмешке скрывалась непреклонная уверенность, что его философия все же победит ум Максимки, даже если придется долго ждать.
Глаза Максимки горели жаром, как два факела, готовые зажечь все вокруг:
– Как можно вечно противоречить и не найти точки соприкосновения? Такая философия – пустая болтовня! Невозможно согласиться ни с субъективным, ни с объективным, ни с чем-то еще!
Он вдруг замер, будто задохнулся от невыносимой силы своего гнева, и в этот момент его внутренний мир, наполняемый всеми красками бури, казалось, готов был в любое мгновение вырваться наружу.
***
Максимка лежал на маленькой кроватке, словно забытая игрушка. Одеяло плотно обвивало его, как непослушная змея, унося в мир неудобных сновидений. Лицо у него было такое, как кожура у апельсина – блестело от пота, а глазные яблоки под закрытыми веками лихорадочно двигались в разные стороны, как будто пытались убежать от самих себя.
Рядом, как заботливая фея, сидела Лилия. Она аккуратно промокала его лоб мягким полотенцем. Каждое прикосновение словно обрывалось в воздухе, лучась добрыми намерениями. «Спокойно, Максимка,» – шептала она, но её тихий голос сливался с гулом мыслей, метущихся в голове Максимки.