– Но как же объяснять научные открытия, достижения искусства? – Гегель не унимался. – Это же живые свидетельства объективности! Всюду блеск абсолютного духа, проявленного в культуре!
– Неужели вы не замечаете, что за каждым открытием стоит человек, нависающий над культурным контекстом? – Хайдеггер был настойчив. – Даже грандиозные идеи коренятся в нашем «бытии-в-мире». Мы не можем уйти из этой реальности, когда пытаемся её постичь.
В воздухе повисали не только слова, но и искры несогласия, указывая на то, что между ними все еще существовал напряженный конфликт, готовый вспыхнуть в любой момент.
Максимка, полный любопытства и восторга, глядел на бородача, как будто тот был из далекой сказки. Фигура его, возвышенная и величественная, словно вызывала руну старины – какая-то тайна скрыта в этом человеке, непостижимая для простого ума. Его лицо, с резкими скулами и мягким светом, казалось, было вырезано из сияющего воска, а глаза – глубокие и проникновенные, как два бездонных озера, отражающие не только небо, но и ту философскую бездну, в которой другие терялись.
Максимка чувствовал, как в груди поднимается волнение. Взгляд бородача струился умиротворением, но в этой тишине звучал и далёкий, но яркий аккорд внутренней борьбы. Чуть пышные, слегка седые волосы его развевались, словно ленивые языки пламени заката, подчеркивая всю колоритность момента. Скромный тёмный пиджак обрамлял белую рубашку, а в его движениях сквозила какая-то искренняя свобода – не беспечная, а полная глубокой мысли, как будто каждое движение было написано в небесной книге.
Собирая в себе смелость, Максимка чуть подвинулся ближе, его сердце стучало, как колокол, и он протянул руку, как будто хотел ухватить саму загадку мира. В этот миг рядом оказался Ницше, и, с блеском в глазах, представил их друг другу:
– Это наш Максимка, – произнёс он с улыбкой, словно хотел подчеркнуть важность момента, – а это – Николай Бердяев. Максимка интересуется мнением о тех явлениях, что доступны лишь одному. А как вы, Николай, смотрите на это?
Максимка стоял, затаив дыхание, с надеждой в глазах, а Бердяев, нахмурив брови, задумчиво посмотрел на мальчика.