– Да, и, похоже, коллективный опыт бездумного поклона перед миской с молоком его совершенно не волнует! Он живёт здесь и сейчас. Возможно, это нам, людям, следует поучиться у него!
Кот, как будто услышав, что говорят о нем, одним взмахом хвоста продемонстрировал своё величие, демонстрируя всем, что споры философов – это, конечно, прекрасно, но вот истинное искусство – это отведать свежую рыбку!
Сартр сдержался, чуть не рассмеявшись:
– Вот видите, я рад, что у нас есть такой подходящий пример! Он, как и мы, не может освободиться от своего бытия, и всё же наслаждается им!
Ницше прикрыл глаза:
– Правильно, мой хороший друг. В этом, признаюсь, есть своя философская изюминка. Уж не втягиваем ли мы в свои дебаты невидимую нить, что соединяет нас с каждой маленькой жизнью, даже с такой, как у нашего пушистого друга?
Федор Михайлович покачал головой с улыбкой, не сводя с кота глаз:
– В этом завораживающем танце нашей философии и кошачьих стремлений, кажется, мы нашли нечто большее – простую радость бытия в каждом мгновении. Согласитесь, иногда единственная истина заключается в мурлыканье и наслаждении моментом!
Кот, не дождавшись завершения спора, исполнил последний аккорд – вальсируя перед ними и, похоже, задал вопрос, ответ на который был известен лишь ему одному.
Усы Ницше, как маленькие искорки, трепетали на легком ветру. Он переживал новый порыв мысли, когда его неожиданно оторвал вопрос Максимки: «Кто это?», указывая пальцем на саркастически утомленного человека, что стоял рядом с Ницше. Максимка посмотрел в его глаза, полные сокрытых глубин, как колодцы, откуда, казалось, можно черпать неиссякаемые знания.
– Это, – произнес Ницше, – Фёдор Михайлович Достоевский, а это пытливый Максимка.
Максимка замер, прищурив свои юношеские глаза. Удивление пробудилось в нём так же быстро, как вспыхивает маленькая искорка, попадая в гарь.
– Достоевский? – прошептал он. – А что такое я чувствую в его взгляде?
– О, малыш, – улыбнулся Ницше, – в каждом из нас, возможно, живёт немного Достоевского.
Максимка осторожно смотрел на Достоевского смесью недоумения и любопытства: