тебя, как ты бы хотел этого. Прости, — сказала
Юсман.
Некоторое время они сидели молча в машине.
— Все, — решительно сказала Юсман, встряхнув головой, будто прогоняя
одолевающий сон, — Пора. Надо идти, Василий Федорович. Надо!
— Постой, — остановил ее профессор, тоже оживляясь. — А как ты
думаешь справиться с Ворбием?
— Вот, — сказала Юсман и достала из внутреннего кармана куртки
небольшой пистолет, — на этот случай имеется.
— Газовый? — уточнил профессор.
— Настоящий, Василий Федорович, самый что ни на есть.
— Огнестрельный?
— Конечно.
— Дай его мне, Виктория, — попросил про-фессор.
— Зачем? — удивилась Юсман.
— Я мужчина и в моих руках оружие будет прочнее работать. И потом,
тебе все равно же необходимо выполнять какие-то манипуляции, известные тебе:
генератор, капсула, архив. Давай мне пистолет. Я буду в качестве
останавливающей силы, а ты в качестве производящей действия.
— Слушай, почему я тебе его должна отдать?
— Ну, перестань же, Виктория! Ты что, думаешь: и на мушке держать и
дело делать?
— Ну, хорошо. Убедил, — согласилась Юсман и отдала пистолет
профессору. — Ты хоть стрелять умеешь? — поинтересовалась она.
— Обижаешь, Виктория. У меня разряд.
— Ладно, верю… Пошли.
Юсман и Василий Федорович вышли из ав-томобиля и направились к зданию
Интегральной Фирмы.
Они остановились у входной двери в здание фирмы и Виктория привычно
нажала сигнальную кнопку, вмонтированную возле двери в стену.
— Привела? — раздался металлический голос, возникший за знакомой
профессору селекторной решеткой.
— Да, он со мной, — ответила Юсман и профессор насторожился, подумав
про себя: 'Что значит 'привела?'.
Щелкнул металлический запор в двери.
— Проходите, — снова прозвучал голос.
Юсман предложила профессору пройти первым.
— Проходите, Василий Федорович, — сказала она холодно и равнодушно.
Вскоре, оба они оказались в кабинете Вор-бия.
В это время, Юля, разговаривая с профессором Порядковым, почувствовала,
как ее сердце неожиданно сжалось и от этого родилось у нее в душе какое-то
необъяснимое беспокойство, предчувствие.
— Что-то… — сказала она заметно волнитель-но, — долго так нет
Миши.
— Насколько я знаю этого молодого человека, он обязателен и если
сказал что-то, пообещал…, то — несколько секунд поразмышлял Петр
Алексеевич, — ему… можно верить, — договорил он.
— А что вы будете решать с Мишей, когда он вернется? — не
удержавшись, поинтересовалась Юля.
— Я же уже говорил вам, Юлия… У Миши имеются какие-то соображения на
этот счет, а меня он пригласил как интеллект, мозг, так сказать, и,
естественно, как близкого друга Василия Федоровича, вашего отца. Больше я
ничего добавить по этому поводу не могу.
— Не можете или не хотите? — отчаянно не унималась Юля.
— Ну, Юлия, извините, но вы как ребенок.
— И вы меня извините, Петр Алексеевич, — словно опомнилась Юлия. — Я
очень устала.
— Усталость — характерная черта любого поколения. Все устают, начиная
от малого и кончая старым человеком. А вы не обращали внимания, Юлия, на то,
что дети устают все же меньше чем взрослые?
— Замечала, — как-то особенно нежно и за-думчиво, заметил профессор,
сказала девушка.
— А не задавались вопросом, почему это так? — снова спросил Порядков.
— Я не думала, — ответила Юля.
— А вы подумайте, — предложил профессор.
— Возможно, оттого они устают меньше, что… Честное слово, не знаю,
Петр Алексеевич. Отчего?
— Все очень просто, — определился Порядков. — Есть только три
возможности жить в мире.
Первая: видеть натуру, все как впервые, без какого-либо опыта на то, но
это — бессозна-тельное бытие.
Вторая возможность, здесь посложнее: видеть натуру, все что есть, но не
как впервые, потому что уже есть опыт и он подсказывает — как надо видеть,
а значит, всякий раз, когда имеется возможность видеть очередную натуру, она
уже не воспринимается как есть, как впервые, потому что воспринимается в
свете уже существующего опыта, и таким образом, человек перестает видеть,
можно сказать даже, если хотите, как бы перестает видеть новое, а видит
лишь, собствен-но, блуждает в первичном опыте и только.
И в редкие моменты