улыбаясь, Ворбий и выдержал небольшую
паузу, — ты сделаешь им уколы.
— Я стану молодой! — воскликнула Карвелла.
— Тише, Кара, — будто пригрозил Ворбий своей жене. — Не спугни такую
удачу.
Кара — так звал свою жену Карвеллу Вор-бий — обычно когда злился на
нее.
— Молчу и слушаю, — тут же определилась Карвелла.
Георгио Фатович, до сего момента, продол-жавший оставаться в дверном
проеме, скоро прошел в комнату к жене и, присевши рядом с ней на диван,
заговорил шепотом.
В тупике отчаяния
Миша сидел в своей палате, в клинике, на жесткой кушетке. Его всего —
чувственно противоречило как изнутри так и снаружи: молодой человек ощущал
себя, будто перепачканным, измазанным с ног до головы чужой,
приторно-вонючей блевотиной и от этого душу его выворачивало наизнанку,
вплоть до ощущения физической тошноты.
Он сидел на кушетке в состоянии большем, чем обманутый человек.
Первые дни его действительно рвало, в особенности после еды, но
постепенно, ему стало удаваться сдерживать рвотные позывы и в конце концов,
он силою воли заставил себя, научил — принимать пищу, не извергая ее
обратно в тарелку.
Миша сидел на жесткой кушетке и его отрывистые мысли и чувства, сейчас
походили скорее на пунктирные отрывистые линии, которые, словно пытались
отстреливать мутные, маячащие вдалеке и хохочущие над ним, ускользающие
мишени.
'Они!.. Кто они?!..' — отстреливал мишени Миша, — 'За что же так?!!'
— раскачивался он из стороны в сторону, раскачивался не своим корпусом,
сидя на кушетке и крепко обхвативши не свою голову не своими руками, — 'Я
презираю их, не-на-ви-жу!..
Профессор… Бесстыжий, подлый отец своей дочери!.. Как он мог? Меня…
Уничтожить так больно… За что?…
Это старое тело!.. Меня бросили в помойную… яму… Я искалечу его!..
Проклятый Аршиинкин-Мертвяк!.. Я… Смогу ли я убить сам се-бя?..
О-он… Теперь я…
Так вот же он!.. Негодяй!
Я тебя сейчас проучу!.. Я буду бить тебя больно, сильно… пока не
убью!
Получай! А-а!!
Еще! А-а!!' — остервенело вскочивши с кушетки на ноги, стал избивать
себя Миша.
Он бросал тело Аршиинкина-Мертвяка на стены и оно ударялось и падало
навзничь на пол. Но снова поднималось и снова ударялось…
В палату вбежали два здоровенных медбрата в белых халатах и они ловко
одели на пожилого мужчину, избивающего себя, смирительную рубашку.
— Я его бью! — кричал мужчина, запелено-ванный в смирительную рубашку
и опрокинутый на кушетку, изворачиваясь, будто перевер-нутая с лапок на
спину гусеница, пытаясь осво-бодиться. — Я ненавижу его!
Пришла Вера со шприцем в руках. Она сделала пациенту какой-то укол и он
стал успокаиваться и уже, тихо теперь и безнадежно-спокойно проговорил:
— Жаль только, что больно не ему, а мне…
— и пациент уснул.
— Поспи, — сказала уснувшему, когда медбратья уже вышли из палаты,
надменно улыбнувшись Вера, — скоро я тебя освобожу,— как-то ласково и
заботливо добавила она.
Клиника
Юля и Миша свернули в переулок. Они шли молча и не очень быстро, но в
их неторопливости отчетливо понималась, виделась решительность и правота.
Таким шагом обычно приближаются к дому человека-должника, к дому, где
тебе обязаны и должны, но надо быть начеку, настороже, потому что могут и
обмануть или чем-то разжалобить, отвлечь и выклянчить совершенно
нежелательную отсрочку отдачи долга.
— Это здесь, — сказал, притормаживая шаг, молодой человек.
Оба они остановились.
— В этом доме? — уточнила Юля.
— Да, — подтвердил Миша. — Вход со двора.
Они прошли через едва приоткрытые высокие металлические в подтеках
ржавчины ворота, над которыми сверху, и вообще, далее по переулку, вдоль
всего кирпичного забора, Юля мельком обратила на это внимание, протянулась
многорядно колючая проволока.
Со двора кирпичный, четырехэтажный дом, в котором располагалась
клиника, выглядел довольно старым зданием: по, хотя и крепким на вид, стенам
змеино расползались трещины, множество выщерблин в фундаменте. Неприятно
бросались в глаза прочные сети решеток на всех окнах.
Юля и Миша прошли во внутрь здания и ме-таллическая дверь, будто
протяжно огрызаясь на своих петлях, тут же потянулась толстенной пружиной,
вмонтированной в