на девушку.
— Вы сегодня какой-то другой, Миша, — наконец-то печально произнесла
девушка уже за питьем чая.
— Мне кажется, я всегда был таким.
— Неправда.
— Разве что-то существенно заметно во мне иное, большее, нежели
переживание за вас, Юленька?
— Вы сегодня ни одного разу не улыбнулись, Миша.
— Хорошо. Я попробую, — и молодой человек натужно обнажил на своем
лице улыбку.
— Нет. Это улыбнулись не вы.
— Но это я, Юленька, — словно оправдываясь, сказал молодой человек,
заметно обеспокоившись, — Я, — улыбнулся, будто подтвердил он.
— Во всяком случае, раньше вы улыбались не так, Миша. Ведь мне совсем
не захотелось улыбнуться вам в ответ. Хотя… Весь мир теперь для меня — не
так.
— А хотите, я вам прочту стихотворение, Юленька?
— О чем?
— О стихах не говорят, их… читают.
— Хорошо. Почитайте…, пожалуйста, — за-думчиво согласилась девушка.
Молодой человек аккуратно отставил недопитую чашку чая в сторону и,
облокотившись одной рукой на подоконник, а другой о край кухонного стола,
рассматривая что-то в ночном кухонном окне, заговорил:
Похоже, капает листва:
Распластанные
капли
листьев…
А я у свежего листа
Бумаги белой.
Так же — вместе:
Бумага,
Я — мой парк раздумий.
Бумаги много очернило
Любовно
Едкое чернило.
Но осень, разве же в ином?
Она, слезится за окном,
Она — воятель мертвых мумий!
К живому тянется всегда,
Но откровенная беда:
В ее любви,
В дождливых ласках —
Живые умирают краски…
Люблю, люблю я белый лист,
Глядишь, и лист уже не чист…
Что,
Все способно изменить?
Лишь то,
Что может все губить?
Всегда, везде,
И даже в ласках
Рождаются
И гибнут краски…
— Откуда?.. Откуда вы эти стихи знаете? — немного помолчавши после
того, как молодой человек закончил чтение, настороженно спросила девушка.
— Стихи принадлежат всем и сочиняют их все от какого-нибудь лица,
выражая, — сказал молодой человек.
— А вы… гораздо сложнее, чем я думала, Миша. Но, все-таки…, это же
стихи моего папы, откуда они вам известны?
— Здесь нет ничего таинственного, Юленька! Просто… ваш отец как-то
подарил мне их. А вам подумалось что-то другое?
— Нет. Скорее всего так. Но почему именно вы, вам? — задала вопрос
Юля, будто самой себе вслух.
Молодой человек уловил это в интонации девушки и не стал отвечать.
— А знаете, — снова заговорила Юля, — уже довольно поздно… —
определилась она.
— Понимаю, конечно… я сейчас ухожу, — торопливо оправдываясь,
сказал молодой человек.
— Нет, нет!.. Вы меня не правильно поняли… Не так как я хотела, — в
свою очередь оправдалась девушка, — я имела ввиду — 'поздно', но это не
значит, что вам пора уходить. Скорее… Вам поздно уходить. Оставайтесь
спать здесь, у нас, я постелю вам в гостиной. Хорошо?
— Хорошо, Юленька.
— Вы остаетесь?
— Да.
Обоюдное согласие
На следующий день, утром, Юля чувствовала себя уставшей так, будто
ребенку запретили входить в излюбленную комнату, но все-таки, переспавши с
несчастьем, бедою отца, девушка могла теперь произвести более взвешенный
анализ случившегося.
Но вдруг, еще одевая халат в своей комнате, ей послышалось, что кто-то
находится в папином кабинете…
Осторожно вышла она из спальни, остано-вилась и прислушалась к закрытой
двери напротив. Девушке мнительно казалось, что кто-то или что-то теперь
пристально притворяется тишиной.
И вот, действительно, и в самом деле послышалось шуршание бумаги и…
медленное движение… конечно же ящика стола!..
— Кто там? — негромко, сглатывая взволнованность, спросила Юля, не
решаясь открывать дверь в комнату отца, чтобы не спугнуть, возможно
возвращение счастья, (отец в кабинете — почему-то, девушка была абсолютно
уверена в этом)!..
У нее на сердце было так же, как если бы это был там он, и в самом деле
— отец.
Но снова сосредоточилась тишина.
Тогда девушка медленно и осторожно попятилась назад и ускользнула в
свою комнату, словно играя в прятки, прикрыла дверь — пусть папа найдет.
Не через долго, отчетливо уловилось: кто-то, будто ощупывая каждый свой
шаг — 'точно' вышел из