отведенное мгновение для каждой, появлялись и
исчезали последние цифры — в обратном отсчете: десять, девять, восемь,
семь, шесть, пять, четыре, три, два, один… и — ноль!
Погасли огни генератора, стал нарастать мощный шум, он приближался
неведомо откуда, можно сказать — отовсюду и вот… Все понятнее и
понятнее… — это шум ветра, турбинно гулкого ветра. Только зеленый квадрат
пульта и яростно бушующий ветер.
Нарастающая скорость полета в неведомом направлении… и…
Контакт начался.
— В последнее время ты редко стал меня посещать.
— У меня дела, Гермич, много неотложных дел и даже проблем, —
ответил, немного волнуясь, Ворбий.
— Ты что-то скрываешь от меня? Смотри, Ворбий! Если что…, мне будет
терять нечего.
— Все, что тебе необходимо и важно знать — ты всегда знаешь, в курсе.
Твой личный банковский счет в Швейцарии пополняется не меньше моего.
— Все это хорошо, Ворбий, но тело!
— Успокойся, ты получишь и тело. Как только соберем значительные
суммы, подыщем тебе крепкого и молодого человека и на его имя переоформим
счет. Надо еще поработать.
— Ты и не можешь себе представить, Ворбий, как мне тяжело.
— Я понимаю, ты устал. Но поверь мне, го-лубчик, мы еще с тобою
порыбачим где-нибудь на роскошных островах, будем пить бочками водку,
трахать смазливых девчонок, и с утра до вечера нас будет жарко полизывать
солнышко или промокать прохладная тень! А?! Представляешь: сплошное,
проливное солнце и множество прохладных промокашек теней, океан или
ветвистые заросли, утоляющие жажду остывающего тела, бодрящие пробежки, игры
или цивилизованная, комфортная тишина собственного громадного дома. А?!
— Как ты гадок с такими описаниями, Ворбий! Ты же высасываешь мне
душу! Молчи… От этого мне еще больше не по себе.
— Друг мой! Ты должен потерпеть… Всего-то, может быть, еще
каких-нибудь годика два-три.
— Семь лет прошло. Я уже отчаялся ждать! Лучше бы мне продолжать
являться подопытным кроликом.
— Тебя давно бы уже не было в живых, голубчик мой, а сейчас есть не
просто надежда, а действительное, реальное ожидание свободной, прилично не
ограниченной жизни. А!? Разве я не прав, Гермич?
— Хотелось бы думать так…
— Сам посуди, Гермич, ты приговорен за многочисленные изнасилования
молоденьких девочек. За это надо платить, голубчик. Но ты счастливчик! У
тебя оказался выбор, ты попал в мою институтскую лабораторию, ко мне. Я
произвел с тобой честную, не подложную сделку. В начале, вместо казни, тебя
направляют по твоему согласию в мою лабораторию — везуха! И тут: вместо
медленной смерти в институтских застенках, тебе предлагается некоторая
работка, командировка, а!? Каково!.. Всего лишь два-три года еще и все,
Гермич, и ты — зановорожденный, молодой и крепкий, красивый парень, а не
сорокапятилетняя полуразвалина, а!? Что скажешь?
— Молчи… Молчи я тебя прошу, Ворбий. И без того сатанинский ужас
одиночества. Конечно же, ты прав. Я еще поработаю… Я еще по перетаскиваю
этих трахнутых из тела в тело… Тоска, потому и скулю.
— Хорошо. Теперь о деле, Гермич.
— Новые инструкции?
— Похоже так.
— Я слушаю.
— Одного пожилого профессора надо будет перетащить в тело молодое.
— Даже профессор хочет стать бабой! Вонючка.
— Нет. Ты меня не совсем понял, Гермич. Профессора перетащишь в тело
молодого человека.
— Ну, это другое дело, благородное. А в чем инструкция, Ворбий, для
меня такое привычно, не составит особого труда.
— Так-то оно так, но… Здесь конечный ре-зультат немного другой.
Профессора посадишь не как обычно, а вот молодого человека… спустя
некоторое время, я подскажу, когда вытащишь.
— Что, обратно?
— Нет, голубчик мой.
— Не понял я тебя, Ворбий, а куда же?
— Вообще вытащишь.
— Убить?!
— Что ты все так называешь нехорошо!
— А как же — получается… убить. Но мы же не договаривались об этом!
Я не убийца. Я даже пальцем не тронул ни одну школьницу — они сами давали,
соблазнять соблазнял, но убить… Ворбий! Я не смогу на такое пойти. Мне
будет трудно потом жить.
— Дурашка ты, Гермич, и паникер. Да — па-никер! Вытащишь его как
обычно, тебе же не привыкать, и пусть себе что хочет, то и делает.
—