заботливо оживившись, Виктория. —
Думается, в основном такое не составляет проблемы для большинства людей…
Но отцом…, который всегда рядом…
— Именно так, — подтвердил без колебаний Аршиинкин-Мертвяк.
— Что значит рядом? — поинтересовалась Виктория. — В смысле, возьмем
гиперболу, даже в постели?
— Я не говорил этого, но… такое… — замешкался стеснительно
Василий Федорович,— было бы в самый раз… Идеал, — вырвалось у него.
— Ты говоришь о таких вещах, о которых можно услышать только человеку
понимающему.
— Да, Виктория, и ты меня должна понять правильно: она, Юлия — как
две капли воды похожа на мою вторую жену, если хочешь, то она — мой
недостигнутый символ.
— Так и займись ею, женой.
— Она умерла. Давно.
— Извини, я не знала, Василий Федорович.
— Так, возможно ли это? — будто и не слыша извинений в свой адрес,
волнительно спросил профессор.
— Возможно, — коротко, но почему-то настолько убедительно сказала
Виктория, что профессору, стало на какое-то мгновение, окрыленно легко,
по-мальчишески шаловливо и радостно. Но это мгновение ускользнуло и логика
отцовства предоставила свои достоверные оправдания:
— Как же я буду выглядеть в социуме, не говоря уже перед самой
дочерью, если я предложу ей свои руку и сердце? — опечалено, словно позоря
себя вслух, сказал он.
Некоторое время, они, Виктория и Василий Федорович молчали: Виктория
словно решалась на что-то — сказать или сделать, но профессор, не замечая
ее чувственной подготовки на какое-то действо, сидел все так же, на кровати,
но теперь — мучительно охватив свою голову обеими руками и облокотившись
себе на колени.
— Мне сейчас трудно тебе это объяснить, но я сейчас подумала, что
такую проблему под силу решить, только… 'Обратной стороне' — шепотом
проговорила Виктория последнюю фразу.
— Ты шутишь, — не отрывая рук от головы, почти безразлично проговорил
профессор.
— Нисколько, — в полуголосе, но твердо подтвердила Виктория.
— Не надо. Я прошу тебя, — умоляюще попросил Аршиинкин-Мертвяк и,
выпрямившись, посмотрел собеседнице в глаза.
— Напрасно. Я думала тебе помочь и не более того, но то, о чем ты
предположил, шутки исключены, Василий Федорович.
— Хорошо. Помоги, — безнадежно согласился профессор. — Что это,
'Обратная сторона'?
— Как ты думаешь…, — прошептала собеседница, — кто я?
— Виктория, — начал было говорить профессор, но собеседница
отрицательно покачала головой в знак неправильного ответа, — я имел в виду,
— поправился профессор, — Виктория Леонидовна Юсман, кандидат
психологических наук.
— Опять же… Неверно, — не приняла ответа она.
— Ну…, я не знаю…, хотя… Не назвал еще одного — женщина?..
Так?..
— Абсолютно не так.
— Но позволь, не мужчина же… ты?
— Именно так.
— Тогда, в таком случае, мне остается подумать, что ты либо дуришь
невпопад, обижаешь, а это, мягко говоря — неприятно; либо ты… —
сумасшедшая, извини конечно меня, Виктория.
— Ты не назвал третьего.
— Никакого третьего варианта не может здесь быть.
— Третий вариант есть… Бондаревски Юрий Анатольевич, — спокойно
сказала Виктория.
— Что-то не припомню. Кто он? — озадачился профессор, настраиваясь
услышать привычную логику ответа.
— Это — я, Василий Федорович, — подтвердила Виктория. — Он самый,
собственной персоной, и она назвалась громче и отчетливее, — Бондаревски
Юрий Анатольевич. Но теперь, — прибавила она, — в телесах женщины. Прошу
любить и жаловать, но это между нами!.. Что ты молчишь, Василий Федорович?..
Ты удивлен?.. А-а…, понятно… Снова подумалось, что говоришь с
сумасшедшей?.. Ну…, как знаешь…, молчи, — и она потянулась рукой, и
ловко взяла свою сумочку со стоящего рядом с кроватью низенького стола и
пламя свечи раскачалось от ее манипуляции.
Виктория извлекла из сумочки блокнот в кожаном переплете, быстро
раскрыла его, отлистала несколько страниц и вырвала ту, на которой теперь
остановилась — страница оказалась чистой, как заметил наблюдавший за этим
профессор. Виктория бегло, по памяти, написала оказавшейся в ее руке ручкой,
видимо хранившейся в корешке блокнота, пару небрежного почерка строк и
подала листок Аршиинкину-Мертвяку.